Приключения Конана-варвара

Роберт Ирвин Говард

Миру варваров, где все решало право сильного, нужен был настоящий герой! И пришел Конан, непревзойденный воин и любовник, который огнем и мечом подчинил себе всю Хайборию. Он сражается с чудовищными порождениями зла и покоряет прекрасных женщин. Он преданный соратник и опасный враг. Именно с Конана-варвара и началась в литературе эпоха героического фэнтези!

Роберт Ирвин Говард

Приключения Конана-варвара

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2012

ISBN 978-966-14-4173-5 (epub)

Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства

Электронная версия создана по изданию:

Світу варварів, де все вирішувало право сильного, потрібен був справжній герой! І прийшов Конан, неперевершений воїн і коханець, який вогнем і мечем підгорнув під себе всю Гайборію. Він б’ється з почварними виплодами зла й підкорює чарівних жінок. Він відданий соратник і небезпечний ворог. Саме з Конана-варвара й почалася в літературі епоха героїчного фентезі!

Говард Р. И.

Г57 Приключения Конана-варвара : сб. рассказов ; роман / Роберт Ирвин Говард ; пер. с англ. А. Михайлова ; предисл. Е. Лесовиковой ; худож. В. Котляр. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2012. — 608 с. : ил.

ISBN 978-966-14-3435-5 (Украина)

ISBN 978-5-9910-1947-7 (Россия)

Миру варваров, где все решало право сильного, нужен был настоящий герой! И пришел Конан, непревзойденный воин и любовник, который огнем и мечом подчинил себе всю Хайборию. Он сражается с чудовищными порождениями зла и покоряет прекрасных женщин. Он преданный соратник и опасный враг. Именно с Конана-варвара и началась в литературе эпоха героического фэнтези!

УДК 821.111(73)

ББК 84.7США

Создатель миров и вечный мечтатель

Роберт Ирвин Говард родился 22 января 1906 года в США, в штате Техас. Учился он в колледже Говарда Пейна, мало общался с одноклассниками, предпочитая им книги. Своими любимыми писателями взрослый Говард называл Артура Конан Дойла, Джека Лондона, Марка Твена, Райдера Хаггарда, Редьярда Киплинга, Вальтера Скотта, Амброза Бирса, Эдгара Аллана По, Говарда Филлипса Лавкрафта; любимыми поэтами — тех же Киплинга и По, Омара Хайяма, Гилберта Честертона, Оскара Уайльда.

Первый рассказ Говарда — «West is West» — был опубликован 22 декабря 1922 года в газете «The Tattler».

Закончив колледж, Говард вернулся в родной городок. Он работал секретарем в нотариальной конторе, чернорабочим в геологической партии, репортером в газетах. Решив, что литературный труд его не прокормит, он окончил бухгалтерские курсы. Но удача все-таки улыбнулась молодому человеку, и в конце 1924 года журнал «Weird Tales» («Сверхъестественные истории») принял три его рассказа. В июльском номере журнала за 1925 год появилась первая профессиональная публикация Роберта Говарда — рассказ «Копье и клык» («Spear and Fang»), в августовском номере — «В лесу Виллефэр» («In The Forest of Villefere»). Рассказ «Когда восходит полная луна» («Wolfshead»), являющийся продолжением «В лесу Виллефэр», увидел свет в апреле 1926 года, а «Затерянная раса» («The Lost Race») — в январе 1927 года.

С 1928 года рассказы и стихи Роберта Говарда стали постоянно появляться на страницах «Weird Tales». В августе этого года в журнале было опубликовано первое произведение о Соломоне Кейне — «Под пологом кровавых теней» («Red Shadows»). А через год, в августе 1929 года, вышел первый рассказ о Кулле — «Королевство теней» («The Shadow Kingdom»). В конце того же года в трех номерах журнала был напечатан первый роман Говарда — «Хозяин судьбы» («Skull-Face»). Появились произведения о моряке Стиве Костигане, историко-приключенческие рассказы.

Декабрь 1932 года стал знаковым для почитателей таланта писателя: журнал «Weird Tales» опубликовал первый рассказ Говарда из цикла о Конане — «Феникс на мече» («The Phoenix on the Sword»), а в начале 1936 года на страницах журнала появился роман «Час дракона» («The Hour of the Dragon»).

Одной из самых значимых женщин в короткой жизни Говарда была его мать, которую он обожал и с которой часто вел многочасовые беседы. В 1935 году после операции мать впала в кому. Говард с отцом и друзьями стали дежурить в больнице. Он мало спал, пил много кофе и с каждым часом становился все более и более подавленным. Утром 11 июня 1936 года, узнав от медсестры, что надежды больше нет, Говард вышел на улицу, сел в автомобиль, достал из бардачка пистолет и выстрелил себе в голову. Выбежавшие из больницы отец и врач пытались ему помочь, но сделать уже ничего было нельзя.

Эстер Говард скончалась на следующий день. Мать и сын были похоронены в воскресенье 14 июня 1936 года на мемориальном кладбище Гринлиф в Браунвуде.

После смерти Говарда некоторые его произведения (рассказы о Конане и хоррор-истории, стихи) были напечатаны в «Weird Tales», но к 50-м годам ХХ века писатель фактически оказался забыт. Стараниями Глена Лорда, которому достался огромный архив Говарда, и Л. Спрэга де Кампа, который вместе с Лином Картером дописал некоторые незаконченные работы о Конане, интерес к писателю возник вновь. Появились многочисленные последователи и подражатели, и с тех пор произведения Говарда знают и любят во всем мире.

За свою короткую жизнь Говард создал множество произведений о приключениях различных Великих Воителей, и все они ни в чем не уступают саге о Конане: Конн (не путать с Конаном) и король Кулл, Соломон Кейн и Джентльмен с Медвежьей речки, Бран Мак Морн и Кормак Мак Арт, Джон Харрисон и Иса Кэрн, Джон Кирован и Джеймс Конрад, Кормак Фитц Жоффрей и Брекинридж Элкинс. О четырех из них — Бране Мак Морне, Кормаке Мак Арте, Соломоне Кейне и короле Кулле — уже в наше время написаны саги-продолжения. Но самым популярным героем остается Великий Воитель Конан. Книги о нем не всегда удачны, но в каждой из них живет частица многогранных, красочных миров Роберта Ирвина Говарда.

Наиболее полную оценку творчества Роберта Говарда дал Г. Ф. Лавкрафт: «Трудно точно сказать, что так выразительно отличало рассказы Говарда от иных, но главный секрет заключался в том, что в каждом из них — независимо от того, писалось ли это произведение на продажу или нет, — автор оставил частичку себя. Он был выше меркантильных соображений. Даже там, где он явно поддавался на уговоры своих искушенных в денежных делах издателей и критиков, он оставался собой, а сила и щедрость его таланта придавали неповторимое своеобразие всему, что выходило из-под его пера. В его творчестве люди и события всегда обретали черты жизненности, реальности. Ни один писатель, пусть даже самого скромного масштаба, не может быть хорошим писателем, если он не относится к работе серьезно. Роберт Говард именно так относился к ней. То, что такой мастер ушел в небытие, в то время как легионы борзописцев и графоманов творят бессмысленных вампиров, вурдалаков, космические корабли и оккультные преступления, является воистину печальным доказательством существования иронии Вселенной!»

Киммериец

Киммерия

…Я помню

Темные леса, укрывающие склоны голых холмов;

Свинцовых облаков вечный полог;

Меланхоличные ручьи, журчащие беззвучно,

И одинокий ветер, шепчущийся в ущельях.

Долина за долиной, гряда за грядой,

Вереница склонов, заросших мрачными деревьями,

Смотри — это наш пустынный край. И когда мужчина поднимается

На скалистый пик и смотрит окрест, Прикрыв глаза ладонью от солнца,

Взору его предстают бесконечные долины — холмы за холмами,

Вереница склонов, кутающихся в туман, Словно близнецы-братья.

В этих унылых краях живут

Лишь ветра, облака и мечты, что заслоняют солнце,

И одинокий ветер скрипит голыми ветвями,

Сверху на мир грустно взирают темные леса,

Куда не забредает даже редкий луч солнца,

И люди отбрасывают льнущие к земле короткие тени;

Этот край зовется Киммерией, Страной вечной Тьмы и глубокой Ночи.

Это было так давно и так далеко,

Что я забыл, как люди звали меня.

Топор и копье с кремневым наконечником

Кажутся мне сном, а войны и охота стали тенями.

Я помню только суровую строгость

Этой унылой земли.

Облака, что вечно спят на вершинах холмов,

Полумрак вековых лесов.

Киммерия, страна Тьмы и Ночи.

О душа моя, рожденная в тенистых холмах,

Воспарившая к облакам, и ветрам, и призракам,

Что заслоняют солнце! И сколько еще нужно смертей,

Чтобы разорвать наследную печать,

Которая укутывает меня серым саваном призраков?

Я спрашиваю свое сердце и вижу

Киммерию, страну Тьмы и Ночи.

Феникс на мече

…Знай же, принц, что после того, как океанские волны поглотили Атлантиду с ее сверкающими городами, и перед тем, как восстали Сыны Ариев, случилась одна неслыханная эпоха, когда по всему миру раскинулись великие королевства, подобно голубой мантии под звездами: Немедия, Офир, Бритуния, Замора с ее темноволосыми женщинами и тонкими, как паутина, башнями, Зингара с ее рыцарством, Котх, расположившийся на границах пасторального Шема, Стигия с ее могилами, которые оберегали призраки, и Гиркания, наездники которой носили сталь, шелка и золото. Но самым гордым королевством на всем белом свете была Аквилония, правившая похожим на сон Западом. И вот туда пришел Конан по прозванию Киммериец, черноволосый и угрюмый, с мечом в руке, вор, грабитель и работорговец, с неизбывной печалью и такой же радостью в душе, дабы попрать изукрашенные драгоценными каменьями троны земных владык своей обутой в сандалии ногой.

Хроники Немедии

…Когда я был воином, литавры гремели в мою честь, Народ рассыпал золотую пыль под копыта моего коня, Но сейчас я великий король, и люди предлагают мне кубок С отравленным вином, нацеливая кинжалы мне в спину.

Дорога королей

…В глубокой пещере у подножия пирамид спит Сет, свернувшись кольцом, Среди темных теней могил беззвучно скользят его воины. Я бросаю Слово в бездонные пропасти, никогда не знавшие солнца, Пошли мне слугу для моей ненависти, о, чешуйчатый и великий Господин!

…Когда мир был молод, а люди — слабы, И демоны ночи бродили по свету, Я сражался с Сетом огнем и мечом, И соком анчара ядовитого. Но теперь, когда я сплю в черной глубине холма, И годы берут свое, Неужели вы забыли того, Кто дрался со Змеем, чтобы спасти Людские души?

…Что знаю я о культурном обхождении, Позолоте, коварстве и лжи? Я, который родился в пустынном краю И вырос под открытым небом. Тонкие намеки, вежливое вероломство — все они Оказываются бесполезными, когда в дело вступает меч. Врывайтесь и умрите, собаки; я был настоящим мужчиной До того, как стать королем.

Дорога королей

1

Над теряющимися в вышине шпилями и сверкающими башнями простерлась призрачная темнота и мертвая тишина, которая бывает только перед рассветом. В узкий переулок, задернутый непроглядным мраком, где легко можно было заблудиться, как в таинственном лабиринте, из двери, которую осторожно приоткрыла смуглая рука, поспешно вынырнули четыре фигуры в масках. Не обменявшись ни словом, они растворились в темноте, кутаясь в плотные накидки, похожие на призраки убиенных душ. Позади них в дверном проеме смутно белело чье-то лицо, на котором было написано сардоническое выражение; пара недобрых глаз злобно блестела в темноте.

— Ступайте в ночь, создания тьмы, — издевательски произнес чей-то голос. — О, глупцы, рок идет за вами по пятам, как слепой пес, а вы об этом даже не догадываетесь.

Говоривший затворил дверь и запер ее на засов, после чего повернулся и пошел по коридору, держа в руке огарок свечи. Это был мрачный и хмурый гигант, чья смуглая кожа выдавала его стигийское происхождение. Он вошел в небольшую комнату, где на обитой атласом кушетке подобно большому ленивому коту раскинулся худощавый мужчина в потертом бархатном камзоле, неспешно потягивая вино из огромного золотого кубка.

— Что ж, Аскаланте, — сказал стигиец, опуская свечу на стол, — твои простофили выскользнули на улицу, как крысы из норы. Странные у тебя приятели, и выбор средств тоже очень странный.

— Приятели? — переспросил Аскаланте. — Хороши приятели, нечего сказать! Вот уже несколько месяцев, с тех самых пор, как Совет Четырех призвал меня из южной пустыни, я живу среди злейших врагов, прячась днем в этом мрачном доме, а по ночам тайком блуждая по темным переулкам и еще более темным коридорам. И при этом мне удалось то, чего не смогли сделать эти благородные вельможи, называющие себя бунтовщиками. Через их посредство, равно как и с помощью других агентов, многие из которых никогда не видели моего лица, я заразил страну мятежными настроениями и беспорядками. Короче говоря, я, действуя исподволь и оставаясь в тени, подготовил все к свержению короля, который сейчас восседает на троне, ни о чем не подозревая. Клянусь Митрой, перед тем, как стать преступником, я ведь был государственным деятелем.

— А эти глупцы, что мнят себя твоими хозяевами?

— Они и дальше станут думать, что я верно служу им, пока не будет выполнена стоящая перед нами задача. Кто они такие, чтобы тягаться в хитроумии с самим Аскаланте? Вольмана, малорослый и недоразвитый граф Карабан; Громель, здоровенный громила, командующий Черным Легионом; Дион, жирный барон Атталус; Ринальдо, полоумный менестрель. Я — та сила, что объединяет их, и я же раздавлю их поодиночке, когда пробьет час. Но это — дело будущего, а сегодня ночью король умрет.

— Несколько дней назад я видел, как имперские эскадроны покидают город, — обронил стигиец.

— Они отправились к границе, атакованной язычниками-пиктами, — благодаря огненной воде, которую я тайно переправил им контрабандой, чтобы привести их в нужное состояние возбуждения. Сделать это удалось благодаря огромному состоянию Диона. А Вольмана постарался передислоцировать из города остальные воинские части, что еще оставались здесь. Благодаря его царственным родственникам в Немедии нам легко удалось убедить короля Нуму пригласить к себе графа Тросеро Пуатанского, сенешаля Аквилонии. Разумеется, его должен сопровождать почетный эскорт из имперских войск, командовать которыми поручено Просперо, правой руке короля Конана. Таким образом, в городе осталась только личная стража короля и Черный Легион, конечно. Через Громеля мне удалось подкупить проигравшегося в пух и прах офицера стражи, чтобы в полночь он увел своих людей от дверей опочивальни короля. Затем вместе с моими шестнадцатью отчаянными головорезами мы проникнем во дворец по тайному подземному ходу. После того, как дело будет сделано, даже если народ не примет нас с распростертыми объятиями, Черный Легион Громеля сумеет удержать под контролем ситуацию в городе и корону.

— А Дион, надо полагать, рассчитывает, что корона будет вручена ему?

— Да. Этот жирный идиот всерьез полагает, что она достанется ему благодаря капле королевской крови в его жилах. Конан сделал большую ошибку, оставив в живых людей, похваляющихся своим родством со старой династией, у которой он и отобрал корону Аквилонии. Вольмана желает вновь оказаться в фаворе при дворе, как было при прежнем властителе, чтобы вернуть былую роскошь своим обнищавшим поместьям. Громель люто ненавидит Паллантида, командира Черных Драконов, и с упрямством босконца, достойным лучшего применения, мечтает заполучить под свое начало всю армию. И лишь Ринальдо, единственный из нас, не питает личных амбиций. Он видит в Конане невежественного варвара, руки которого по локоть обагрены кровью, пришедшего с севера, чтобы вдоволь пограбить цивилизованную страну. Он идеализирует короля, которого убил Конан, дабы отобрать у него корону, помня лишь то, что тот изредка покровительствовал искусствам, и забывая о зле, которое причинило его правление. Самое главное, он заставляет и народ забыть об этом. Они уже открыто распевают «Похоронную песнь королю», в которой Ринальдо восхваляет причисленного им к лику святых злодея, называя Конана «злобным дикарем из бездны». Конан лишь посмеивается над этим, но люди уже ворчат.

— За что он ненавидит Конана?

— Поэты всегда ненавидят власть предержащих. Для них совершенство всегда ждет за следующим углом или осталось за тем, который они только что миновали. Они ищут спасения от настоящего в мечтах о прошлом или будущем. Ринальдо — пылающий факел идеализма, поднятый, как он думает, для свержения тирана и освобождения народных масс. Что касается меня… Что ж, всего несколько месяцев назад я думал, что предел моих желаний — грабить караваны на большой дороге, но теперь во мне ожили прежние мечты. Конан умрет, Дион сядет на трон. Но потом умрет и он. Один за другим умрут все, кто противостоит мне, — от огня, стали или отравленного вина, которое ты так хорошо умеешь готовить. Аскаланте, король Аквилонии! Красиво звучит, ты не находишь?

Стигиец лишь пожал в ответ своими широкими плечами.

— Было время, — с нескрываемой горечью заметил он, — когда и я строил честолюбивые планы, рядом с которыми твои выглядят детскими мечтами. И как же низко я пал! Мои прежние повелители и соперники не поверили бы своим глазам, если бы увидели, как Тхотх-амон Кольца прислуживает в качестве раба чужеземцу, да вдобавок еще и преступнику, и помогает осуществиться жалким мечтам баронов и королей!

— Ты посвятил себя магии и искусству обращения с мумиями, — небрежно заметил Аскаланте. — А я полагаюсь на свой ум и меч.

— Меч и ум — жалкие соломинки в сравнении с мудростью Тьмы, — прорычал стигиец, в темных глазах которого вдруг заблистали зловещие молнии. — Если бы я не лишился Кольца, сейчас мы бы с тобой поменялись ролями.

— Тем не менее, — нетерпеливо откликнулся разбойник, — ты носишь на своей спине следы моего хлыста и, скорее всего, будешь носить их и в дальнейшем.

— Не будь столь самоуверен! — Глаза стигийца полыхнули яростью. — Когда-нибудь, не знаю как, но я непременно отыщу Кольцо. А когда это случится, то, клянусь змеиными клыками Сета, ты заплатишь мне за все…

Но тут вспыльчивый аквилонец вскочил на ноги и изо всех сил ударил колдуна в лицо. Тот отлетел назад, вытирая кровь с разбитых губ.

— Ты слишком осмелел, грязный пес! — рявкнул разбойник. — На твоем месте я был бы осторожнее; я по-прежнему остаюсь твоим хозяином, которому известна твоя мрачная тайна. Иди, поднимись на крышу и закричи на весь город о том, что Аскаланте готовит мятеж против короля, — если осмелишься.

— Я не осмелюсь, — пробормотал стигиец, вытирая кровь с лица.

— Да, ты не посмеешь, — холодно улыбнулся Аскаланте. — Потому что если я погибну в результате твоей хитрости или предательства, отшельник-жрец в южной пустыне узнает об этом и сломает печать на рукописи, которую я оставил ему на хранение. А потом он прочтет ее, по Стигии поползут слухи, и полночный ветер донесет их сюда. И тогда тебя ничто не спасет, Тхотх-амон!

Раб содрогнулся, и его смуглое лицо посерело.

— Довольно! — Аскаланте резко сменил тон. — У меня есть для тебя работа. Я не доверяю Диону. Я приказал ему отправляться в свое поместье и оставаться там до тех пор, пока дело не будет сделано. Жирный дурак не смог бы скрыть свою нервозность сегодня перед лицом короля. Поезжай за ним; если ты не догонишь его в пути, следуй прямо в его поместье и сиди там, пока мы не пошлем за ним. Не спускай с него глаз. Он отчаянно трусит и может выкинуть какую-нибудь глупость — вплоть до того, что даже кинется к Конану и признается ему во всем, надеясь таким образом спасти свою шкуру. Ступай!

Раб поклонился, пряча ненависть в глазах, и сделал так, как ему было приказано. Над сверкающими шпилями занимался кроваво-красный рассвет.

2

Комната была большой и богато отделанной, на стенах с панелями из полированного дерева висели гобелены, на мраморном полу лежали толстые ковры. Высокий потолок украшали лепнина и серебряный орнамент. За письменным столом слоновой кости с золотыми инкрустациями сидел мужчина, широкие плечи и дочерна загорелая кожа которого выглядели неуместно в столь роскошном окружении. Он казался рожденным для яростного солнца, штормового ветра и далеких голых высокогорий. Стоило ему шевельнуться, как под кожей прокатывались волны стальных мускулов, а двигался он с ловкостью и сноровкой прирожденного воина. В его жестах не было ничего нарочитого или показушного. Даже отдыхая, он напоминал бронзовую статую, хотя обычно всегда пребывал в движении, в котором не было и следа нервозности и порывистости, а чувствовалась лишь стремительная грация дикой кошки, так что глаз попросту не поспевал за ним.

Одежда его была богатой, хотя и простого покроя. Он не носил перстней и прочих украшений, и его прямо подстриженную черную гриву схватывала лишь тканая серебром лента на лбу.

Он отложил в сторону золотое стило, которым что-то старательно выводил на восковых дощечках, и замер в задумчивости, подперев подбородок кулаком и устремив завистливый взгляд своих пылающих синих глаз на мужчину, стоявшего перед ним. А тот был занят своими делами, завязывая ремни позолоченных доспехов и что-то насвистывая себе под нос, — достаточно необычное и вольное поведение, учитывая, что он находился в обществе самого короля.

— Просперо, — сказал мужчина за столом, — государственные дела утомляют меня так, как я никогда не уставал в самой жестокой битве.

— Это — часть игры, Конан, — откликнулся темноглазый пуатанец. — Ты — король, и должен играть свою роль.

— Как бы мне хотелось поехать с тобой в Немедию, — с завистью заявил Конан. — Кажется, прошла вечность с тех пор, как я в последний раз поднимался в седло… Но Публий говорит, что дела города требуют моего присутствия. Будь он проклят! Когда я сверг старую династию, — продолжал он с непринужденной фамильярностью, которая существовала только между ним и пуатанцем, — все получилось легко, хотя тогда я так не думал, конечно. И когда я оглядываюсь сейчас на тот нелегкий путь, который я прошел, все эти дни тяжкого труда, интриг, схваток и страданий кажутся мне сном. Я не загадывал слишком далеко, Просперо. Когда король Нумедид пал мертвым к моим ногам и я сорвал корону с его окровавленной головы и водрузил на свою, я достиг предела своих мечтаний. Я готовился к тому, чтобы завоевать корону, а не к тому, чтобы удержать ее. В славные прежние деньки беззаботной свободы мне нужен был лишь острый меч и прямой путь к моим врагам. А сейчас передо мной лежат лишь кривые дорожки, а мой меч бесполезен. Когда я сверг Нумедида, я стал Освободителем — а теперь люди плюют мне вслед. Они установили статую этой свиньи в храме Митры и теперь приходят туда оплакивать его, превознося его, словно олицетворение святого и невинного правителя, павшего жертвой варвара, у которого руки по локоть в крови. Когда я возглавил армию и привел ее к победе, Аквилония предпочла не замечать того, что я чужестранец, а теперь она не может простить мне этого. Сейчас в храме Митры воскуряют фимиам и благовония в память о Нумедиде. Причем делают это те самые люди, которых истязали и ослепляли его палачи, люди, чьи сыновья умерли в его темницах и чьих жен и дочерей насильно уводили в его гарем. Непостоянные и легковерные глупцы с короткой памятью!

— В этом виноват Ринальдо, — заметил Просперо, затягивая перевязь с мечом. — Он распевает стишки, которые сводят людей с ума. Вздерни этого стихоплета в его шутовском наряде на самой высокой башне города. Пусть он складывает рифмы для ворон.

Конан решительно тряхнул своей львиной гривой.

— Нет, Просперо, он мне неподвластен. Великий поэт сильнее любого короля. Его песни обладают большей властью, чем мой скипетр; у меня едва не разорвалось сердце, когда он пел для меня. Когда я умру, обо мне никто не вспомнит, а песни Ринальдо будут жить вечно. Нет, Просперо, — продолжал король, и глаза его затуманились тенью сомнения, — происходит нечто такое, чего мы не знаем и не понимаем. Я чувствую это нутром, как в молодости чуял тигра, затаившегося в высокой траве. В королевстве зреет недовольство, которое пока не имеет названия. А я — я похож на охотника, который сидит у своего маленького костерка в чаще дремучего леса, вслушиваясь в мягкий шорох чьих-то тяжелых шагов в темноте и всматриваясь в огоньки чужих горящих глаз. Если бы я сумел увидеть нечто осязаемое, против чего мог бы обнажить свой меч! Говорю, пикты далеко не случайно так яростно атакуют границы моего королевства в последнее время, так что боссонийцам пришлось обратиться за помощью, чтобы отогнать их. Я должен был поехать туда во главе войска.

— Публий опасался заговора, цель которого — заманить тебя в ловушку и убить вдали отсюда, — ответил Просперо, разглаживая атласную накидку, надетую поверх вороненой кольчуги, и любуясь своей стройной и гибкой фигурой в серебряном зеркале. — Вот почему он настоял на том, чтобы ты остался в городе. Эти сомнения, что гложут тебя, — плод твоих инстинктов варвара. Пусть себе ворчат недовольные! Наемники верны нам, и Черные Драконы тоже. Даже самый последний бродяга в Пуатани готов молиться на тебя. Единственная реальная опасность — это покушение, которое невозможно в принципе, ведь имперские войска охраняют тебя день и ночь. Кстати, над чем ты сейчас трудишься?

— Над картой, — с гордостью сообщил ему Конан. — На придворных картах достаточно хорошо изображены страны юга, востока и запада, но на севере они расплывчаты и ненадежны. Так что северные земли я добавляю сам. Вот Киммерия, в которой я родился. А это…

— Асгард и Ванахейм. — Просперо окинул карту внимательным взглядом. — Клянусь Митрой, а ведь я почти поверил в то, что эти страны существуют только в мифах и легендах.

Конан широко улыбнулся, машинально коснувшись шрамов на своем загорелом лице.

— Ты бы так не думал, если бы провел молодые годы на северных рубежах Киммерии! Асгард лежит к северу, а Ванахейм — к северо-западу от Киммерии, и на границах не затихают военные действия.

— А что за люди живут на севере? — полюбопытствовал Просперо.

— Высокие, светловолосые и голубоглазые. Они поклоняются богу Аургельмиру, ледяному гиганту, и у каждого племени есть свой вождь. Они своенравны и свирепы. Они могут сражаться целые дни напролет, а по ночам пьют эль и горланят свои дикие песни.

— Тогда, думаю, ты похож на них, — рассмеялся Просперо. — Ты громко хохочешь, много пьешь и поешь славные песни; хотя я никогда не встречал другого киммерийца, который пил бы что-нибудь, кроме воды, или хоть раз засмеялся, или затянул бы что-либо, кроме унылой и мрачной погребальной песни.

— Наверное, так действует на них земля, на которой они живут, — задумчиво ответил король. — В целом свете не сыскать более унылого края — сплошные холмы и горы, поросшие густыми лесами, над которыми нависает вечно свинцовое небо, а в узких горных ущельях завывает пронизывающий ветер.

— Да уж, неудивительно, что тамошние народы не отличаются веселостью, — заключил Просперо, передернув плечами, думая о зеленых равнинах, обласканных солнцем, и глубоких и неспешных синих реках Пуатани, самой южной провинции Аквилонии.

— Они не питают напрасных надежд ни сейчас, ни потом, в загробной жизни, — откликнулся Конан. — Верховный бог у них — Кром со своим темным племенем, правящий землей вечных туманов, над которой почти никогда не сияет солнце. Это настоящий мир мертвых. Клянусь Митрой! Асы[1] мне больше по вкусу.

— Ну, — заявил Просперо, — темные холмы Киммерии далеко отсюда. Я осушу кубок белого немедийского вина за тебя при дворе Нумы.

— Хорошо, — согласно проворчал король. — Но смотри, целуй немедийских девушек только от своего имени и не впутывай сюда государство!

Сопровождаемый его громким хохотом, Просперо вышел из комнаты.

3

Солнце клонилось к горизонту, ненадолго заливая зеленые и густо-синие дали лесов расплавленным золотом. Тускнеющие лучи его играли на толстой золотой цепи, которую Дион Атталус непрестанно вертел в своей пухлой руке, сидя среди пышных цветов и деревьев своего сада. Неловко поерзав на мраморном сиденье, он украдкой огляделся по сторонам, словно высматривая невидимого врага. Вокруг него стеной смыкались высокие деревья, и их густые кроны бросали на него мрачную тень. Рядом серебристым звоном журчал небольшой фонтан, а из дальних уголков сада доносилась нескончаемая трель других ручейков и искусственных водопадов.

Дион был один, если не считать смуглой фигуры, пристроившейся на такой же мраморной скамье неподалеку и глядевшей на барона тревожным и безрадостным взором. Но Дион не обращал на Тхотх-амона никакого внимания. Он слышал, что тот был доверенным рабом Аскаланте, но, подобно многим богатым людям, Дион не замечал тех, кто стоял ниже его на социальной лестнице.

— Не стоит так нервничать, — заметил Тхотх. — Заговор не может увенчаться провалом.

— Аскаланте способен ошибаться, как любой из нас, — парировал Дион, мгновенно покрывшись потом при одной только мысли о неудаче.

— Только не он, — безжалостно ухмыльнулся стигиец, — иначе я был бы его хозяином, а не рабом.

— К чему эти разговоры? — сварливо заметил Дион, лишь для видимости поддерживая беседу.

Тхотх-амон прищурился. Несмотря на свое железное самообладание, он уже готов был взорваться и дать волю давно сдерживаемому стыду, ненависти и злобе, воспользовавшись даже тенью шанса. Но он не учел, что Дион видел в нем не живого человека из плоти и крови, а бессловесного раба, недостойного внимания.

— Послушайте меня, — сказал Тхотх. — Вы будете королем. Но ведь вы совсем не знаете Аскаланте. После смерти Конана вам уже не следует доверять ему. А вот я могу вам помочь. Если вы сумеете защитить меня, когда взойдете на трон, я помогу вам. Слушайте же, милорд. Я был великим волшебником на юге. Люди отзывались о Тхотх-амоне со страхом, словно я был самим Раммоном. Король Стефон Стигийский оказал мне большую честь, возвысив меня и сделав главным среди волшебников, прежде занимавших высокие посты. Они ненавидели меня, но боялись, потому что мне подчинялись создания из потустороннего мира, которые приходили ко мне и выполняли мои приказания. Клянусь Сетом, никто из моих врагов не мог быть уверенным в том, что не проснется однажды в полночь, ощутив на своей шее жуткие когти безымянного ужаса бездны! Я занимался черной и ужасной магией, и в этом мне помогало Змеиное Кольцо Сета, которое я нашел в одной мрачной гробнице на глубине лиги под землей, забытой еще до того, как первый человек выполз на сушу из болотистого моря. Но вор похитил Кольцо, и моя власть пошатнулась. Волшебники тут же взбунтовались, намереваясь убить меня, и мне пришлось бежать. Под видом погонщика верблюдов я отправился на земли Котха, когда на нас напали разбойники Аскаланте. Погибли все, кто путешествовал с караваном, кроме меня; я уцелел, потому что рассказал Аскаланте о том, кто я такой на самом деле, и поклялся верно служить ему. Но сколь же горькой оказалась эта клятва! Чтобы повязать меня по рукам и ногам, он написал обо мне в манускрипте, который запечатал и вручил на хранение одному отшельнику, обитающему на южных границах Котха. И с тех пор я не осмеливаюсь ни воткнуть ему нож в спину, пока он спит, ни выдать его врагам, потому что тогда отшельник сломает печать и прочтет манускрипт — такие распоряжения оставил ему Аскаланте. Кроме того, он сообщит о случившемся в Стигию…

Тхотх-амон вновь содрогнулся, и кожа на его лице обрела пепельный оттенок.

— Здесь, в Аквилонии, меня никто не знает, — продолжал он. — Но если мои враги в Стигии пронюхают о том, что я здесь, разделяющие нас полмира не спасут меня от страшной участи, от которой заплачет горючими слезами даже бронзовая статуя. Только король со своими замками и вооруженными дружинами может защитить меня. Вот почему я рассказал вам свою тайну и прошу вас заключить со мной договор. Я помогу вам своими знаниями, а вы сможете защитить меня. А когда я найду Кольцо…

— Кольцо? Какое кольцо?

Тхотх-амон недооценил эгоизм своего собеседника. Дион настолько погрузился в свои мысли, что даже не прислушивался к словам раба, и только последняя фраза Тхотха всколыхнула гладкую поверхность его самопоглощенности.

— Кольцо? — повторил Дион. — Вот, кстати, чуть не забыл — у меня же есть кольцо счастья. Я купил его у шемитского вора, который клялся, что украл его у одного чародея далеко на юге и что оно принесет мне удачу. Митра свидетель, я заплатил ему более чем достаточно. Клянусь богами, мне не помешает толика удачи, учитывая, в какой проклятый заговор меня втянули Вольмана и Аскаланте, — сейчас я поищу его.

Тхотх-амон вскочил на ноги. Темная, дурная кровь прилила к его лицу, а в глазах вспыхнула бешеная радость пополам с яростью, когда он осознал всю глубину тупости сидевшей перед ним свиньи в образе человека. А Дион не обращал на него ни малейшего внимания. Приподняв потайную крышку в мраморной скамье, он принялся рыться в куче всякой ерунды. В углублении лежали дикарские амулеты, изделия из кости, аляповатые и безвкусные украшения — сувениры, приносящие удачу, собирать которые его подвигла суеверная натура.

— Ага, вот оно!

Он торжественно достал из углубления кольцо необычного вида и формы. Оно было сделано из металла, похожего на медь, и отлито в виде чешуйчатого змея, свернувшегося тремя кольцами и кусающего себя за хвост. Вместо глаз у него были вставлены зловеще поблескивавшие желтые драгоценные камешки. Тхотх-амон закричал так, словно в него попала молния, а Дион резко обернулся к нему и застыл, раскрыв от удивления рот. Глаза раба сверкали, на губах выступила пена, а руки со скрюченными пальцами были вытянуты вперед, как хищные лапы какого-нибудь зверя.

— Кольцо! Клянусь Сетом! Кольцо! — пронзительно выкрикнул он. — Мое Кольцо, которое у меня украли…

В руке у стигийца блеснула сталь, и, вложив в удар всю свою силу, он всадил кинжал в жирное тело барона. Пронзительный и затравленный вопль Диона оборвался и перешел в зловещее бульканье, после чего его тучное тело обрушилось на землю, как груда тающего масла. Оставаясь набитым дураком до самой последней минуты, он умер в ужасе, так и не узнав, почему его настигла смерть. Отпихнув труп ногой и уже забыв о нем, Тхотх обеими руками схватил кольцо. В глазах его блестела пугающая алчность.

— Мое Кольцо! — горячечно, словно в бреду, шептал он. — Моя сила!

Сколько он простоял вот так, согнувшись над зловещим амулетом, впитывая его злобную ауру всеми фибрами своей темной души, не смог бы сказать и сам стигиец. Наконец, стряхнув с себя оцепенение, он с трудом вынырнул из бездонной пропасти, в которую погрузился. На небе взошла луна, и спинка мраморной скамьи уже отбрасывала длинную черную тень, у ножки которой простерлась темная масса, которая некогда была бароном Атталусом.

— Все, Аскаланте, мои мучения кончились! — прошептал стигиец, и глаза его в темноте загорелись алым пламенем, как у вампира.

Наклонившись, он зачерпнул ладонью запекшуюся кровь из лужи, в которой лежала его жертва, и принялся втирать ее в глаза змеи, пока желтые зрачки твари не покрыла малиновая пленка.

— Пусть ослепнут твои глаза, таинственный змей, — бормотал он зловещим шепотом. — Пусть ослепнут они для лунного света, и открой их для темных глубин! И что же ты видишь, о змей Сета? Кого ты призываешь из глубин Ночи? Чья тень падает на тускнеющий Свет? Отправь его ко мне, о змей Сета!

Поглаживая чешуйки особым образом, чтобы пальцы всегда возвращались к тому месту, с которого начинали движение, Тхотх-амон еще больше понизил голос, шепотом произнося тайные имена и жуткие заклинания, уже давно забытые в этом мире и сохранившиеся лишь в самых дальних уголках мрачной и угрюмой Стигии, где в чернильной темноте гробниц бродят чудовищные монстры.

Воздух вокруг него зашевелился. Такой водоворот возникает обычно в океане, когда на его поверхность поднимается из глубин огромное животное. На колдуна дохнуло порывом безымянного ледяного ветра, словно сквозняком из приоткрытой двери в Потусторонний Мир. Тхотх ощутил чужое присутствие у себя за спиной, но не оглянулся. Он не отрывал взгляда от залитого лунным светом мрамора, на котором вытягивалась подрагивающая тень. Он шептал все новые заклинания, и тень эта увеличивалась в размерах и становилась все более четкой, пока не предстала во всем своем жутком великолепии. Очертаниями она напоминала гигантского бабуина, вот только такие чудовищные обезьяны никогда не водились на земле, даже в Стигии. Но Тхотх по-прежнему не оборачивался. Вместо этого он вынул из мешочка на поясе сандалию своего хозяина — он всегда носил ее с собой в тайной надежде использовать именно таким образом — и швырнул ее назад, через плечо.

— Хорошенько запомни ее, раб Кольца! — вскричал он. — Найди того, кто носил ее, и уничтожь! Посмотри ему в глаза и отрави его душу, прежде чем разорвать ему горло! Убей его! Да, — продолжал он, охваченный безумной жаждой мщения, — и всех, кто будет рядом с ним!

Глядя на тень, словно вырезанную на мраморной поверхности, Тхотх увидел, как ужас опустил свою бесформенную голову и стал принюхиваться, словно жуткая дьявольская гончая, берущая след. Затем вызывающая суеверный страх морда вскинулась кверху, и в дуновении ледяного ветра, коротко свистнувшего меж деревьев, тварь резко развернулась и исчезла. В порыве сумасшедшей радости стигиец вскинул вверх обе руки, и зубы его сверкнули в лунном свете, оскаленные в зловещей ухмылке.

Солдат, стоявший на страже у ворот, вскрикнул от ужаса, когда гигантская тень с пылающими глазами одним прыжком перемахнула стену и промчалась мимо, обдав его дуновением холодного ветра. Но все случилось так быстро, что ошеломленный воин лишь спросил себя, что это было — кошмарный сон наяву или бредовая галлюцинация?

4

В своей опочивальне с золоченым куполом король Конан забылся тяжелым сном. Из окутавшего его клубящегося серого тумана до него вдруг донесся чей-то зов, далекий и слабый, и хотя Конан не разобрал, что это такое, но обнаружил, что не в силах противиться ему. Взяв в руку обнаженный меч, он пошел сквозь эту колышущуюся пелену, как человек, ступающий по облакам, и далекий голос все отчетливее звучал у него в голове, пока он не разобрал слово, которое тот произносил: это было его собственное имя, долетевшее к нему из невероятных далей Пространства и Времени.

Туман постепенно рассеивался, и Конан понял, что идет по огромному темному коридору, вырубленному, казалось, в самой толще черного камня. Света не было, но, словно по волшебству, он ясно различал все вокруг себя. Гладкие срезы пола, потолка и стен тускло отсвечивали, будто отполированные, их украшали барельефы древних героев и полузабытых богов. Он с содроганием смотрел на расплывчатые безымянные силуэты прошлого, и откуда-то к нему пришла твердая уверенность, что нога смертного вот уже долгие века не ступала по этому коридору.

Он подошел к широкой лестнице, вырубленной в скале, и увидел, что стены лестничной шахты украшены эзотерическими символами, настолько древними и внушающими такой ужас, что по коже у него пробежали мурашки. На каждой ступеньке было вырезано ненавистное изображение Старого Змея, Сета, так что при каждом шаге ему приходилось наступать на голову Змея, как и было задумано еще в седой древности. Однако королю от этого почему-то ничуть не становилось легче.

Но голос настойчиво звал его к себе, и наконец, во тьме, которая была непроницаемой для его человеческих глаз, он вошел в странный склеп и увидел размытую седобородую фигуру, сидящую на краю гробницы. Волосы на затылке у Конана встали дыбом, и он машинально стиснул рукоять меча, когда фигура заговорила замогильным голосом:

— Отвечай, смертный, узнаешь ли ты меня?

— Нет, клянусь Кромом! — ответил король.

— Смертный, — прошелестел бесплотный дух, — меня зовут Эпемитреем.

— Но Эпемитрей по прозванию Мудрец мертв вот уже полторы тысячи лет! — ахнул Конан.

— Слушай меня! — властно распорядился его необычный собеседник. — Подобно тому, как камень, брошенный в темные глубины озера, посылает рябь к самым дальним его берегам, так и события, происходящие во Внутреннем мире, разбились, словно волны, о мое забытье. Я выделил тебя среди прочих, Конан Киммериец, поскольку ты отмечен печатью великих дел и свершений. Но в твоем мире происходит то, против чего твой меч бессилен.

— Ты говоришь загадками, — смущенно пробормотал Конан. — Дай мне увидеть моего врага, и я раскрою ему череп.

— Обрати свою варварскую ярость на врагов из плоти и крови, — прошелестел призрак. — А я намерен защитить тебя отнюдь не от людей. Мне известны темные миры, о существовании которых ты даже не подозреваешь, и там бродят бестелесные монстры — демоны, которых можно призвать из Внешней Пустоты и придать им материальную форму, а потом и заставить выполнять желания злых волшебников. В твоем доме живет змея, о король, — ядовитая гадюка, пришедшая из Стигии и обладающая темным знанием, которое таится в ее мрачной душе. Как забывшемуся тяжким сном мужчине снится змей, подползающий к нему, так и я ощутил присутствие неофита[2] Сета. Он пьян от ужасной силы, которой обладает, и удары, наносимые им его врагам, могут разрушить и твое королевство. И я позвал тебя, чтобы дать тебе оружие против него самого и его своры адских псов.

— Но почему? — с недоумением спросил Конан. — Люди говорят, что ты спишь в темных глубинах Голамиры, откуда и посылаешь свой дух на незримых крыльях, дабы помочь Аквилонии в трудную минуту, но ведь я — чужеземец и варвар.

— Молчи и слушай! — Бестелесный голос гулким эхом отразился от стен огромного склепа, и в углах заплясали бесплотные тени. — Твоя судьба неразрывно связана с судьбой Аквилонии. В Паутине Судьбы зародились важные события, и алчущий крови и мести чародей не может стоять на дороге, ведущей страну к величию и процветанию. Много веков назад Сет свернулся вокруг мира кольцами, словно питон, сжимающий свою жертву в смертельных объятиях. Всю свою жизнь, которая была втрое длиннее жизни обычного человека, я сражался с ним. Я загнал его в глухие дебри мистического Юга, но по ночам люди Стигии все еще поклоняются ему, хотя для нас он — воплощение дьявола. И так же, как я сражался с Сетом, я веду борьбу и с его почитателями и служителями. Подними свой меч.

Недоумевая про себя, Конан вытянул вперед руку с мечом, и на широком лезвии, возле самой гарды эфеса призрак начертал костлявым пальцем странный символ, который вспыхнул во тьме белым пламенем. В мгновение ока подземный склеп, могила и древний старец исчезли, а Конан, ошеломленный и растерянный, вскочил со своего роскошного ложа в спальне с позолоченным куполом. Застыв на месте и раздумывая над своим странным сном, он вдруг сообразил, что по-прежнему сжимает в руке меч. И вдруг волосы у него встали дыбом на затылке — на широком лезвии сиял символ Феникса. Тогда король вспомнил, что на могиле в склепе он тоже видел похожее изображение, вырезанное из камня. Конан спросил себя, а действительно ли эта фигура была каменной, и содрогнулся от необъяснимости происходящего.

И пока он стоял в оцепенении, слабый звук, донесшийся из коридора, заставил его встрепенуться. Не утруждая себя раздумьями о том, что происходит за стенами его опочивальни, он принялся поспешно облачаться в доспехи. Конан вновь превратился в варвара, подозрительного и настороженного, как вышедший на охоту волк.

5

В мертвой тишине, царящей в коридоре королевского дворца, на цыпочках крались два десятка молчаливых фигур. Их ноги, босые или обутые в мягкую кожу, не издавали ни малейшего звука при ходьбе, ступали ли они по толстому ковру или по голой мраморной плитке. Факелы, горевшие в нишах, бросали кровавые отблески на кинжалы, мечи и обоюдоострые боевые секиры.

— Эй, там, потише! — прошипел Аскаланте. — Прекратите пыхтеть, черт бы вас подрал! Дежурный офицер ночной стражи увел почти всех часовых из этого зала, а остальных напоил, но нам все равно нужно соблюдать осторожность. Все назад! Сюда идет стража!

Они поспешно спрятались за вычурными, украшенными искусной резьбой колоннами, и почти сразу же из-за угла мерной поступью вышли десять гигантов в черной броне. На лицах их отражалось сомнение, и они с недоумением поглядывали на офицера, который уводил их с постов. Офицер же был бледен как мел; когда стража проходила мимо того места, где притаились заговорщики, они увидели, как он дрожащей рукой утирает пот со лба. Офицер был молод, и предать короля ему было нелегко. Он мысленно на все лады проклинал тщеславную экстравагантность, которая ввергла его в долги перед ростовщиками, превратив в пешку в руках хитроумных политиканов.

Стражники прошли мимо, громыхая доспехами, и скрылись в дальнем конце коридора.

— Очень хорошо! — заулыбался Аскаланте. — Конан спит без охраны. Поспешим! Если они застанут нас в тот момент, когда мы будем убивать его, — все, нам конец, но лишь немногие рискнут отстаивать дело мертвого короля.

— Да-да, поспешим! — вскричал Ринальдо, в голубых глазах которого светились радостные искры, отражавшиеся от лезвия меча, которым он размахивал над головой. — Мой клинок мучает жажда! Я слышу, как собираются хищники! Вперед!

Заговорщики помчались по коридору, уже не беспокоясь ни о чем, и вскоре остановились перед позолоченной дверью, на которой горел огнедышащий дракон — королевский герб Аквилонии.

— Разрази меня Кром! — выдохнул Аскаланте. — Ломайте дверь!

Высокий мужчина сделал глубокий вдох и всем своим могучим телом налег на резные створки, которые затрещали и прогнулись под его весом. Он отошел на шаг, присел и снова ринулся на дверь. С громким звоном отлетели запоры, затрещало дерево, створки разлетелись в щепки — путь был свободен.

— Внутрь! — взревел Аскаланте, которого подгоняла собственная смелость.

— Внутрь! — подхватил Ринальдо. — Смерть тирану!

Едва переступив порог, заговорщики замерли на месте. На них в упор смотрел Конан, не застигнутый врасплох и заспанный король, которого они намеревались зарезать как овцу на бойне, а готовый к бою варвар, успевший облачиться в доспехи, пусть и не до конца, и держащий в руке длинный меч.

Последовала немая сцена, которая, впрочем, длилась всего одно мгновение. Четверо благородных бунтовщиков в дверном проеме и жуткие рожи сообщников за их спинами — все они застыли, завороженные видом смуглого гиганта с пылающими ненавистью глазами, стоящего с мечом в руке посреди залитой пламенем свечей опочивальни. В этот миг Аскаланте узрел на маленьком столике подле королевского ложа серебряный скипетр и изящный золотой обруч — корону Аквилонии, и эта картина воспламенила его воображение.

— Вперед, бездельники! — завопил он. — Он один против двадцати, и у него нет шлема!

Действительно, королю попросту недостало времени надеть тяжелый шлем с плюмажем и завязать ремни, соединявшие две половинки его кирасы. Не успел он и сорвать со стены огромный щит. Тем не менее Конан оказался вооружен лучше большинства своих противников, за исключением Вольманы и Громеля, которые были защищены доспехами с головы до пят.

Король пожирал их яростным взором. Личины бунтовщиков изрядно смутили его. Аскаланте он вообще не знал; лиц еще двух заговорщиков в полном боевом вооружении он не мог разглядеть под забралами, а Ринальдо низко надвинул на глаза свою шляпу с широкими опущенными полями. Но предаваться бесплодным размышлениям было некогда. С громкими воплями, эхо которых заметалось под крышей дворца, бунтовщики ринулись в опочивальню. Первым несся Громель. Он налетел на Конана, как рассерженный буйвол, держа меч острием вниз, чтобы выпустить кишки королю восходящим ударом. Конан прыгнул ему навстречу, вложив всю свою звериную силу в замах меча. Широкий клинок со свистом разрезал воздух и опустился на шлем боссонийца. Посыпались искры, и Громель бездыханным повалился на пол. Конан отпрыгнул назад, сжимая в руке обломок своего меча.

— Разрази меня Кром! — сплюнул он, и глаза его изумленно блеснули, когда он увидел в расплющенном шлеме расколотый череп, но тут на него набросилась остальная свора.

Острие кинжала оцарапало ему незащищенные ребра в прорехе между спинной и нагрудной пластинами кирасы, ремни которых он не успел завязать, а перед глазами сверкнуло лезвие чужого клинка. Левой рукой он отшвырнул от себя обладателя кинжала, а обломком меча, как цестусом[3], хватил мечника в висок. Мозги мужчины расплескались по его лицу.

— Вы, впятером, стерегите двери! — завизжал Аскаланте, приплясывая сбоку от вихря сверкающей стали, поскольку опасался, что Конан прорвется сквозь их ряды и скроется.

Разбойники на мгновение отпрянули, пока их вожак подталкивал нескольких своих сообщников к единственной двери из опочивальни, а Конан, воспользовавшись краткой передышкой, сорвал со стены древний боевой топор, который, нетронутый временем, провисел там почти полстолетия.

Прижавшись спиной к стене, он окинул своих врагов пылающим взором, а потом врубился в самую их середину. Он не привык отсиживаться в обороне; даже при подавляющем численном перевесе противника он всегда нес войну к его порогу. Любой другой человек на его месте уже пал бы мертвым, да и сам Конан не надеялся выжить, зато он яростно мечтал нанести врагу как можно больший урон перед тем, как погибнуть. Его душа варвара воспламенилась и запела песню смерти, и голоса великих героев прошлого зазвучали у него в ушах.

Когда он прыгнул вперед, рубящий удар его топора снес плечо вместе с рукой одному из разбойников, так что тот со стоном повалился на спину, а обратным взмахом он раскроил череп второму. Мечи со зловещим свистом рассекали воздух вокруг него, но смерть пока что щадила его. Киммериец двигался с головокружительной быстротой, так что уследить за ним было невозможно. Он был похож на тигра, вступившего в схватку с обезьянами, отступал в сторону и уворачивался, ни на миг не задерживаясь на месте, сея своим древним топором смерть в рядах врагов.

На краткий миг убийцы взяли его в плотное кольцо, осыпая ударами, — причем в этом столпотворении они лишь мешали друг другу, — а потом круг распался, и два неподвижных трупа на полу стали немыми доказательствами бешеной ярости короля, хотя и Конан был весь в крови, сочащейся из ран на плече, шее и ноге.

— Жалкие трусы! — заверещал Ринальдо, отбрасывая в сторону свою широкополую шляпу с перьями и глядя на короля безумным взором. — Вы боитесь драки? Неужели деспот останется жив? Убейте его!

Он ринулся вперед, бестолково размахивая мечом, но Конан, узнав его, одним ударом выбил меч у него из рук и сильным толчком открытой ладони отправил поэта на пол. Острие кинжала Аскаланте впилось ему в левую руку, но и сам разбойник лишь чудом спасся от просвистевшего над самой головой лезвия топора, вовремя пригнувшись и отпрыгнув назад. Волки вновь кинулись на короля, и топор Конана снова запел свою жуткую песню. Один из негодяев, заросший бородой по самые глаза, присел, пропуская лезвие топора над головой, и попытался ударить короля по ногам, но, натолкнувшись на то, что показалось ему закованными в железо колоннами, поднял голову — как раз вовремя, чтобы заметить падающий топор, отпрыгнуть от которого он уже не успевал. В следующий миг его сообщник занес над головой широкий меч, держа его обеими руками, и срубил королю левую наплечную пластину, ранив Конана в плечо. В мгновение ока кираса короля наполнилась кровью.

Вольмана, нетерпеливо расталкивая нападающих вправо и влево, проломился в первый ряд и нанес Конану страшный удар в голову. Король присел, и клинок срезал ему прядь черных волос, просвистев у него над головой. Конан, развернувшись на пятках, нанес удар сбоку. Топор прорубил кирасу насквозь, и Вольмана осел на пол — весь его левый бок был вмят и залит кровью.

— Вольмана! — задыхаясь, прохрипел Конан. — Я узнаю этого карлика и в аду…

Он выпрямился, чтобы отразить бешеный натиск Ринальдо, который, судорожно размахивая рукой с зажатым в ней кинжалом, ничего не видя перед собой, несся на него. Конан отступил, поднимая топор.

— Ринальдо! — В его напряженном голосе прозвучало отчаяние. — Опомнись! Я не стану убивать тебя…

— Умри, тиран! — вскричал обезумевший менестрель, бросаясь со склоненной головой на короля. Конан сумел сдержать руку — ему не хотелось убивать поэта — а потом было уже слишком поздно. Только ощутив укол стали в незащищенном кирасой боку, он в слепом отчаянии нанес ответный удар.

Ринальдо рухнул на пол с раскроенным черепом, а Конан отпрянул назад, к стене, зажав пальцами кровоточащую рану в боку.

— Вперед, разом, и убейте его! — взвыл Аскаланте.

Конан прижался спиной к стене и поднял топор. Он являл собой живое воплощение неукротимого и непобедимого первобытного воина — ноги широко расставлены, голова наклонена вперед, одна рука упирается в стену, чтобы не упасть, в другой зажат боевой топор, и под кожей перекатываются тугие канаты стальных мускулов. Черты его лица исказились в зловещем оскале смерти, а в глазах полыхало алое пламя ярости. Его противники заколебались — несмотря на то, что все они были отчаянными парнями, не боявшимися замарать руки убийством, они все-таки считали себя потомками цивилизованных людей, выросшими в цивилизованном обществе, а здесь и сейчас им противостоял варвар — прирожденный убийца. Они дрогнули и попятились — умирающий тигр смертельно опасен.

Конан почувствовал их неуверенность и оскалился — злобно и безжалостно.

— Кто умрет первым? — прорычал он разбитыми губами.

Аскаланте прыгнул вперед, как волк, с невероятной ловкостью извернулся в воздухе и упал ничком, уклоняясь от смертельного удара, обрушившегося на него. Он в страхе поджал ноги, чтобы не попасть под свистящее лезвие, и откатился в сторону, пока Конан выпрямлялся после неудачного выпада и замахивался для очередного удара. На сей раз лезвие вошло глубоко в отполированный пол рядом с дергающимися ступнями Аскаланте.

Еще один отчаянный сорвиголова выбрал этот момент, чтобы продемонстрировать свою храбрость. Он вознамерился покончить с Конаном до того, как тот успеет вытащить свой топор из пола, но жестоко просчитался. Окровавленное лезвие взлетело и опустилось, и изуродованная карикатура на человека безжизненно рухнула под ноги нападающим.

В следующую секунду разбойники, охранявшие дверь, дружно завопили от ужаса — на стену упала черная бесформенная тень. Все, кроме Аскаланте, обернулись на крик, а потом, обезумев от страха и завывая, как побитые псы, толпой ринулись в дверь и рассыпались по коридорам в паническом бегстве.

Аскаланте же не обратил внимания на суматоху за своей спиной; он не сводил глаз с раненого короля. Бандит решил, что шум схватки наконец-то поднял на ноги весь дворец и в опочивальню прибыла королевская стража, хотя ему и показалось странным, что при этом его закаленные спутники разразились криками ужаса, пустившись наутек. А Конан не смотрел в сторону двери, потому что следил за разбойником горящим взором умирающего волка. Даже в минуту смертельной опасности Аскаланте не утратил присутствия духа и не растерял циничной насмешливости.

— Похоже, все потеряно, особенно честь, — пробормотал он. — Однако же, король умирает на ногах и… — Какие еще мысли он собирался высказать, так и осталось невыясненным, потому что он легко бросился на Конана в тот самый миг, когда Киммериец рукой с зажатым в ней топором решил вытереть кровь с глаз.

Но, едва сорвавшись с места, Аскаланте ощутил за спиной словно бы порыв сильного ветра, и между лопаток ему с силой врезалось чье-то тяжелое тело. Он споткнулся и полетел головой вперед, успев почувствовать, как в плоть его впились острые когти. Отчаянно пытаясь сбросить с себя неожиданного противника, он вывернул голову вбок и уставился прямо в лицо Ночном Кошмару и Безумию. Верхом на нем сидела черная тварь, рожденная, как он сразу понял, отнюдь не в мире людей. Ее оскаленные черные клыки, с которых капала слюна, потянулись к его горлу, и Аскаланте еще успел почувствовать, как у него отнимаются и немеют руки и ноги, когда их коснулось ледяное дыхание смерти.

Безобразную морду даже нельзя было назвать животной. Пожалуй, она могла быть лицом древней злобной мумии, ожившей с помощью демонической магии. В ее вызывающих отвращение чертах Аскаланте почудилось жуткое и отдаленное сходство с Тхотх-амоном, и он, глядя на чудовище расширенными от ужаса глазами, почувствовал, как его с головой накрывает пелена безумия. А потом циничный и самодостаточный взгляд на вещи изменил Аскаланте, и, слабо вскрикнув, он простился с жизнью еще до того, как его коснулись страшные черные клыки.

Конан, смахивая с глаз капли крови, застыл на месте. Поначалу он решил, что над изуродованным телом Аскаланте стоит огромная черная гончая; но потом взор его прояснился, и он понял, что это — не гончая и не бабуин.

С криком, вторившим предсмертному воплю Аскаланте, он отпрянул от стены и встретил черную тварь ударом, в который вложил всю силу отчаяния своих наэлектризованных нервов. Лезвие со свистом рассекло воздух и отскочило от скошенного черепа, который должно было раскроить, а потом в короля врезалось гигантское тело и отбросило его на середину комнаты.

Челюсти, с которых капала слюна, сомкнулись на руке Конана, которую он выставил перед собой, чтобы защитить горло, но чудовище не сделало попытки разорвать его на куски. Поверх изжеванной руки короля оно с дьявольской злобой уставилось ему в глаза, в которых уже отражался тот же самый ужас и отвращение, что были написаны на лице мертвого Аскаланте. Конан почувствовал, как сжалась в комочек его душа и как неведомая злая сила вытягивает ее из тела, чтобы утопить в желтых колодцах вселенского ужаса, призрачное мерцание которого плотной пеленой окутывало его, грозя лишить рассудка. Глаза монстра все увеличивались в размерах и стали уже огромными, и в них Конан видел отражение бездонного и кощунственного ужаса, таившегося в темноте бесформенных глубин и провалов Потустороннего Мира. Он шевельнул окровавленными губами, чтобы выплеснуть на тварь всю свою ненависть и страх, но зубы его лишь бессильно клацнули, и крик замер у него в горле.

Но тот самый ужас, что парализовал и погубил Аскаланте, пробудил в Конане дикую ярость, похожую на безумие. Напрягшись из последних сил, он отскочил назад, стиснув зубы и превозмогая боль в полуоторванной руке, таща за собой монстра. И тут его отставленная в сторону ладонь наткнулась на что-то, в чем его затуманенный боевой горячкой мозг распознал рукоять меча. Он инстинктивно схватил ее, а потом, собрав волю в кулак, нанес удар так, как если бы в руке у него был кинжал. Обломок лезвия вошел в тело чудовища, и оно в агонии разжало челюсти, отпустив руку Конана. Короля отбросило в сторону и, приподнявшись на локте, он затуманенным взором увидел, как тело чудовища сотрясается в конвульсиях, а из рваной раны, которую нанес обломок его меча, темной струей хлещет кровь. Конан смотрел, как судорожные подергивания монстра прекратились и он замер в неподвижности, глядя на него своими страшными мертвыми глазами. Конан моргнул и смахнул кровь и пот со лба; ему вдруг показалось, что тварь тает, уменьшаясь в размерах, и превращается в липкую и скользкую на вид массу.

А потом до слуха его донесся громкий гул встревоженных голосов, и комната оказалась битком набита придворными — рыцарями, лордами, стражниками, советниками, — причем все они кричали одновременно и только мешали друг другу. Короля взяли в плотное кольцо Черные Драконы, взбешенные и изрыгающие проклятия, держа руки на эфесах мечей и обводя окружающих налитыми кровью глазами. Молодого дежурного офицера так и не нашли — ни сразу, ни потом, хотя искали долго и упорно.

— Громель! Вольмана! Ринальдо! — горестно восклицал Публий, первый советник короля, заламывая пухлые руки и с тоской глядя на бездыханные тела. — Какое подлое предательство! Кто-то должен заплатить за это! Кликните стражу!

— Стража уже здесь, старый дурак! — бесцеремонно оборвал его Паллантид, командир Черных Драконов, забыв в пылу гнева о высоком чине Публия. — Лучше прекрати свои причитания и помоги нам перевязать раны короля, иначе он истечет кровью.

— Да, да! — вскричал Публий, который был человеком слова, а не дела. — Нужно перевязать его раны. Пошлите за всеми придворными лекарями! О, милорд, какой позор на наш город! Вас действительно убили?

— Вина! — прохрипел король с ложа, на которое его опустили. К его окровавленным губам поспешно поднесли кубок, и он принялся жадно глотать живительную влагу, как человек, умирающий от жажды.

— Хорошо! — проворчал он, откидываясь на спину. — После доброй схватки мне всегда хочется пить.

Лекари остановили кровь, и здоровый организм варвара уже задействовал все свои внутренние резервы.

— Первым делом осмотрите рану от кинжала у меня в боку, — приказал он придворным лекарям. — Ринальдо спел мне там погребальную песнь, и стило его было очень острым.

— Нам следовало повесить его давным-давно, — убивался Публий. — От поэтов никакого проку… А это кто такой?

Он боязливо ткнул труп Аскаланте носком своей сандалии.

— Клянусь Митрой! — воскликнул командир Драконов. — Это же Аскаланте, бывший граф Туны! Хотел бы я знать, что привело его сюда из песков пустыни?

— Но почему он так смотрит? — прошептал Публий, тихонько пятясь в сторону.

Глаза у него испуганно расширились, а по коже пробежали мурашки. Вскоре и остальные смолкли, глядя на мертвого разбойника.

— Если бы вы видели то, что видели он и я, — проворчал король, садясь на ложе, несмотря на протесты лекарей, — то не задавали бы таких вопросов. Лучше взгляните вон туда… — Он оборвал себя на полуслове. От изумления у короля отвисла челюсть, а указующий перст нелепо замер в воздухе. — Клянусь Кромом! — выругался он. — Тварь растаяла и превратилась в прах, который и породил ее!

— Король бредит, — прошептал какой-то вельможа.

Конан услышал его слова и разразился длинной чередой варварских ругательств.

— Разрази меня Бадб, Маха и Немейн! — изрыгал он богохульства. — Я в своем уме! Это было нечто вроде помеси стигийской мумии и бабуина. Оно ворвалось в дверь, и стигийские разбойники в страхе бежали. Оно загрызло Аскаланте, который уже собирался заколоть меня. А потом оно набросилось на меня, и я убил его — хотя и не знаю как, потому что топор мой отскочил от его черепа, как если бы я ударил по камню. Но, полагаю, Эпемитрей Мудрец имеет к этому какое-то отношение…

— Откуда он может знать Эпемитрея, который мертв вот уже полторы тысячи лет? — принялись все перешептываться друг с другом.

— Клянусь Аургельмиром! — взревел король. — Сегодня ночью я разговаривал с Эпемитреем! Он позвал меня во сне, и я шел по длинному черному коридору, вырубленному в камне, с барельефами старых богов, а потом поднялся по лестнице, на каждой ступеньке которой был вырезан Сет, пока не вошел в усыпальницу, где была могила с изображением Феникса…

— Во имя Митры, ваше величество, замолчите! — Это вскричал верховный жрец Митры, лицо которого было пепельно-серым от ужаса.

Конан вскинул голову, словно лев, встряхивающий гривой, и в голосе его прозвучал рык рассерженного льва:

— Разве я твой раб, что должен умолкать по твоему приказанию?

— Нет, нет, мой господин! — Верховный жрец трясся всем телом, но, похоже, вовсе не от страха перед королевским гневом. — Я никоим образом не хотел оскорбить вас. — Он наклонился к королю и жарким шепотом заговорил ему на ухо: — Мой господин, этот вопрос выходит за рамки человеческого понимания. Только внутренний круг жрецов знает о коридоре из черного камня, вырубленном неведомыми руками в самом сердце горы Голамиры, или об охраняемой Фениксом могиле, в которой полторы тысячи лет назад упокоился Эпемитрей. С тех пор там не ступала нога живого человека, поскольку избранные жрецы, поместив Мудреца в усыпальницу, завалили наружный вход в коридор, чтобы никто не смог отыскать туда дороги. Так что теперь даже не все верховные жрецы знают, где она находится. Только из уст в уста некоторые высшие служители культа передают своим ученикам, которых тщательно отбирают, знания о месте последнего упокоения Эпемитрея в черном сердце Голамиры. Это — одно из таинств, на которых зиждется культ Митры.

— Мне неизвестно, с помощью какого волшебства призвал меня к себе Эпемитрей, — ответил Конан. — Но я разговаривал с ним, и он начертал знак на моем мече. Почему этот знак стал смертельным для демона, какая магия в нем сокрыта — мне неведомо, но хотя клинок сломался о шлем Громеля, оставшийся обломок оказался достаточно длинным, чтобы поразить жуткую тварь.

— Позвольте мне взглянуть на ваш меч, — прошептал верховный жрец внезапно пересохшими губами.

Конан протянул ему сломанное оружие, увидев которое жрец вскричал от восторга и упал на колени.

— Митра хранит нас от сил тьмы! — возопил он. — Король действительно разговаривал с Эпемитреем сегодня ночью! Вот здесь, на мече — этот тайный знак не может начертать никто, кроме него, — видна эмблема бессмертного Феникса, который вечно охраняет покой его могилы! Подайте свечу, быстро! Осветите то место, где, по словам короля, умер гоблин!

Оно находилось в тени сломанной ширмы. Придворные отодвинули ее в сторону и осветили пол ярким пламенем свечей. В опочивальне воцарилась мертвая тишина. А потом одни присутствующие опустились на колени и стали возносить молитвы Митре, а другие с громкими криками выбежали вон из королевской спальни.

На полу, в том самом месте, где умер монстр, виднелось обширное темное пятно, смыть которое так и не удалось. Очертания чудовища были четко прорисованы его собственной кровью, и контуры эти не принадлежали созданию нормального и привычного мира. Они остались там, мрачные и жуткие, подобно тени, отбрасываемой одним из похожих на обезьян богов, что сидят на корточках на погруженных в тень алтарях мрачных храмов, таящихся в сумеречных землях Стигии.

Багряная цитадель

…Поймали Льва на равнине Шаму, Сковали его железной цепью. И возопили под рев труб: «Наконец-то Лев в клетке!» Горе городам рек и равнин, Если Лев когда-нибудь вновь выйдет на охоту!

Старинная баллада

…Сверкающая скорлупа затасканной лжи; Сказка о наместнике бога на земле — Ты получил свою корону по наследству, А я заплатил за нее кровью. И троны, которые я завоевал своей кровью и потом, Клянусь Кромом, я не продам за обещания Осыпать меня золотом или отправить в ад!

Дорога королей

…Лев шел по кругам ада, И путь его пересекли мрачные тени Множества живых существ, для которых Нет названия в языке людей, — Монстры с распахнутой пастью, С клыков которых капала слюна. Темнота содрогнулась от криков и воплей, Когда Лев шел по кругам ада.

Старинная баллада

Меч, повергающий короля, подрубает основы империи.

Аквилонская пословица

…Большой лук в человеческий рост, И пусть темнеют небеса! Тетиву на зарубку, стрелу к уху И короля Котха на прицел!

Песня боссонийских лучников

1

Гром битвы стих, радостные крики победителей заглушали стоны умирающих. Подобно облетевшим листьям после осенней бури, павшие пестрым ковром устилали равнину. Лучи заходящего солнца игриво сверкали на блестящих шлемах, позолоченных кольчугах, серебряных нагрудных пластинах, сломанных мечах и тяжелых складках шелковых королевских штандартов, которые валялись в застывающих алых лужах. Мертвыми грудами лежали боевые кони и одетые в стальные доспехи наездники, развевающиеся гривы и колышущиеся плюмажи которых окрашивал красный прилив. Вокруг них и вперемежку, подобно плавнику, вынесенному на берег штормом, простерлись растоптанные копытами и посеченные мечами тела в стальных касках и коротких кожаных куртках — лучники и копейщики.

Трубачи ревом фанфар на всю округу возвестили об одержанной виктории, и копыта коней победителей с хрустом топтали кости поверженных, когда разрозненные шеренги в сверкающих доспехах подобно спицам огненного колеса стягивались внутрь к одной точке, туда, где последний из уцелевших все еще вел неравный бой.

В тот день Конан, король Аквилонии, своими глазами видел, как погиб и канул в вечность цвет его рыцарства. С пятью тысячами тяжеловооруженных всадников он пересек юго-восточную границу Аквилонии и въехал на поросшие густой травой луга Офира, где и оказалось, что его бывший союзник, король Офира Амальрус объединился с королем Котха Страбонусом и выступил против него. Он обнаружил западню слишком поздно. Конан сделал все, что в силах человеческих, со своими пятью тысячами рыцарей, которым противостояло тридцатитысячное войско заговорщиков, составленное из конных всадников, лучников и копейщиков.

Не имея в своем распоряжении ни стрелков из лука, ни пехотинцев, Конан бросил своих тяжеловооруженных конников в атаку на приближающуюся армию врага. Он видел, как валятся под копыта коней его рыцарей враги в сверкающих доспехах, он прорвал центр вражеской обороны и разнес его на куски, гоня перед собой потерявшее строй и неуправляемое стадо, но тут же понял, что попал в клещи, когда уцелевшие крылья чужой армии сомкнулись. Шемитские лучники Страбонуса сеяли смерть и хаос в рядах его рыцарей, осыпая их градом оперенных стрел, которые выискивали любую щель в доспехах и валили наземь коней, а потом подоспели котхийские копейщики, чтобы добить спешенных и упавших всадников. Пехотинцы в кольчужных рубашках из разбитого центра перестроились и, усиленные конниками с флангов, перешли в наступление, уничтожая его воинов за счет подавляющего численного превосходства.

Но аквилонцы не бежали с поля брани; они все пали в сражении, и ни один из пяти тысяч рыцарей, выступивших в поход с Конаном, не вышел из боя живым. И вот теперь король один сражался за всех, стоя среди трупов своих товарищей, а за спиной у него громоздилась целая гора мертвых тел людей и лошадей. Офирейские рыцари горячили своих коней, заставляя их перепрыгивать через завалы из трупов, чтобы сразить одинокую фигуру, а низкорослые, приземистые шемиты с иссиня-черными бородами и смуглолицые котхийские рыцари сражались в пешем строю. Вокруг стоял оглушительный лязг — это сталь скрещивалась со сталью. Огромный король западной страны в вороненых доспехах возвышался над своими врагами, раздавая разящие удары направо и налево, словно мясник на бойне, орудующий гигантским топором. По полю метались лошади, оставшиеся без всадников; у его закованных в железо ног росла груда изуродованных тел. И вот его противники не выдержали ярости его отчаяния и отпрянули, мертвенно-бледные, с трудом переводя дыхание.

В это время вдали показались лорды победителей. Они ехали к месту последней схватки сквозь шеренги своего воинства: Страбонус, широкоскулый, с умными и злыми глазами; Амальрус, стройный и утонченный, способный на самое подлое предательство и опасный, как кобра; и, наконец, поджарый Тсота-ланти, похожий на стервятника, одетый лишь в шелка, с горячими черными и сверкающими глазами. Об этом чародее из Котха ходили мрачные легенды, в северных и западных деревнях матери пугали детей его именем, и самые непокорные рабы под угрозой быть проданными ему демонстрировали униженное смирение быстрее, чем после истязаний кнутом. Говорили, что он собрал целую библиотеку, переплетенную в кожу, содранную с живых человеческих существ, и что в бездонных провалах под горой, на которой стоял его замок, он вел дела с силами тьмы, обменивая кричащих от ужаса девушек-рабынь на нечестивые тайны. Другими словами, он был подлинным и настоящим правителем Котха.

На губах его заиграла печальная улыбка, когда он увидел, как короли осаживают своих коней на безопасном расстоянии от угрюмой фигуры в вороненых доспехах, возвышающейся среди трупов. Перед жарким пламенем ярости, что бушевало в синих глазах, сверкавших из-под козырька смятого шлема с гребнем, отступили даже самые отчаянные смельчаки. Смуглое, испещренное шрамами лицо Конана стало еще темнее от охватившего его боевого бешенства; черные доспехи были изрублены в клочья и забрызганы кровью; огромный меч покраснел от крови до самой крестовины рукояти. С него спала вся наносная шелуха цивилизации, и сейчас он был варваром, оставшимся один на один со своими смертельными врагами. По рождению Конан был киммерийцем, одним из яростных и мрачных горцев, обитавших в своем суровом туманном краю на севере. Его история — та самая, которая привела его на трон Аквилонии — уже стала прообразом многочисленных баллад и сказаний о великих героях.

Итак, короли благоразумно держались поодаль, и Страбонус приказал шемитским лучникам расстрелять своего врага с безопасного расстояния; его военачальники, как спелая рожь под косой, полегли под взмахами широкого меча Конана, и Страбонус, который считал своих рыцарей выгодным вложением капитала, кипел от злобы. Но Тсота отрицательно качнул головой:

— Возьмите его живым.

— Легко сказать — живым! — вспылил Страбонус, которого беспокоило, что гигант в вороненых доспехах может прорубиться к ним сквозь частокол копий и пик. — Кто способен взять тигра-людоеда живым? Клянусь Иштар, он попирает ногами тела моих лучших мечников! Понадобилось целых семь лет и куча золотых монет, чтобы подготовить и обучить каждого, а теперь они валяются бездыханными и пойдут на корм хищникам. Стреляйте в него, я приказываю!

— А я запрещаю! — коротко бросил Тсота, легко спрыгивая с седла на землю. — Или ты до сих пор не усвоил, что мой разум сильнее любого меча?

Он двинулся прямо на шеренгу копейщиков, и гиганты в стальных касках и кольчужных рубашках в страхе расступались перед ним, чтобы не коснуться хотя бы края его развевающейся мантии. Не замедлили уступить ему дорогу и рыцари с плюмажем на шлемах. Он перешагнул через трупы и остановился перед угрюмым королем. Войска замерли в молчании, затаив дыхание. Массивная фигура в вороненой броне зловеще нависала над худым чародеем в шелковых одеждах, подняв над головой иззубренный меч, с которого срывались кровавые капли.

— Я предлагаю тебе жизнь, Конан, — сказал Тсота, и в голосе его прозвучала жестокая насмешка.

— А я обещаю тебе смерть, чародей, — прорычал король, и меч, направляемый стальными мускулами и дикой яростью, описал шелестящий полукруг, готовясь развалить колдуна до пояса.

Но когда воины дружно затаили дыхание, Тсота быстро шагнул вперед, пожалуй, даже слишком быстро, потому что глаз не успевал за ним, и просто положил ладонь Конану на предплечье — туда, где бугрились под кожей мускулы, не прикрытые кольчугой, — так, во всяком случае, показалось тем, кто наблюдал за ним. Меч замер в воздухе, а гигант в доспехах тяжко рухнул на землю и застыл в неподвижности. Тсота беззвучно рассмеялся:

— Поднимайте его и не бойтесь — лев втянул свои когти.

Короли подъехали ближе и с благоговейным страхом уставились на поверженного льва. Конан лежал совершенно неподвижно, как мертвый, но глаза его были широко раскрыты, и он смотрел на них с бессильной яростью.

— Что ты с ним сделал? — с содроганием спросил Амальрус.

Вместо ответа Тсота показал перстень необычной формы, который носил на руке. Он свел пальцы вместе, и на внутренней стороне кольца высунулось крошечное стальное острие, похожее на жало змеи.

— Оно смочено в настойке пурпурного лотоса, который растет в болотах Южной Стигии, где живут призраки, — сказал волшебник. — Его прикосновение вызывает временный паралич. Наденьте на него кандалы и уложите в колесницу. Солнце заходит, и нам пора отправляться в Хоршемиш.

Страбонус повернулся к своему генералу Арбанусу.

— Мы возвращаемся в Хоршемиш с ранеными. С нами пойдет эскадрон королевской кавалерии. А вам я приказываю на рассвете выступить к аквилонской границе и осадить город Шамар. Провиантом на марше вас обеспечат офирейцы. Мы присоединимся к вам как можно быстрее, взяв с собой подкрепление.

Итак, вся армия в полном составе — рыцари в доспехах, копейщики, лучники и слуги — стали лагерем на лугу неподалеку от поля боя. А оба короля и колдун, который был сильнее их обоих, вместе взятых, всю ночь напролет скакали к столице Страбонуса. Их сопровождала блистательная дворцовая стража, а замыкала процессию длинная вереница колесниц, на которых везли раненых. В одной из этих колесниц лежал и Конан, король Аквилонии, закованный в кандалы. На губах у него стыла горечь поражения, а в душе полыхала ярость посаженного в клетку тигра.

Яд, обездвиживший его могучие руки и ноги, не парализовал разум короля. Пока колесница, громыхая на ухабах, несла его по дороге, он мысленно вновь и вновь переживал свое поражение. Амальрус прислал к нему эмиссара с просьбой срочно помочь ему в борьбе со Страбонусом, который, по его словам, опустошал и грабил западные области его королевства, клином вдававшиеся между Аквилонией и огромным южным королевством Котх. Он просил выставить всего лишь тысячу рыцарей с самим Конаном во главе, чтобы поднять дух его деморализованного войска. И сейчас Конан мысленно проклинал его на чем свет стоит. В своей щедрости он выставил впятеро больше рыцарей, чем просил монарх-предатель. Он с наилучшими намерениями прибыл в Офир, где обнаружил, что ему противостоит объединенная армия двух якобы противников. Ему оставалось утешаться только тем, что его доблесть и талант полководца ценились настолько высоко, что они выставили против его пяти тысяч рыцарей столь огромную армию.

Красная пелена застлала ему взор; жилы его вздулись от сдерживаемой ярости, а в висках застучали горячие молоточки. Еще ни разу в жизни он не испытывал столь страшного и столь беспомощного гнева. За несколько мгновений перед мысленным взором Конана промелькнула вся его жизнь — панорама смутных образов и теней, олицетворявших его самого в разном обличье: варвара в звериных шкурах; наемника в рогатом шлеме и кольчужной рубашке; корсара на галере, чей острый нос украшала фигура дракона, за которой тянулся кровавый след убийств и грабежей вдоль всего южного побережья; капитана стражи в вороненых доспехах, верхом на черном жеребце, вставшем на дыбы; короля на золотом троне со знаменем над головой, на котором был изображен имперский лев, и толпы придворных на коленях перед ним. Но грохот и рывки колесницы неизменно возвращали его мысли к предательству Амальруса и колдовству Тсоты. Пульсирующие жилы едва не лопались у него на висках, и лишь крики и стоны раненых с других колесниц наполняли его злобным удовлетворением.

Еще до полуночи они пересекли границу Офира, и на рассвете на юго-восточном горизонте показались окрашенные в розовые тона сверкающие шпили Хоршемиша и изящные башни. Над ними грозно высилась багряная цитадель, которая издали казалась мазком крови на лазурном небе. Это и был замок Тсоты. К нему вела одна-единственная улочка, вымощенная мрамором и перегороженная тяжелыми воротами кованого железа, а сама цитадель венчала вершину горы, главенствующей над городом. Боковые склоны ее были слишком круты и отвесны, чтобы по ним можно было взобраться. Со стен цитадели открывался прекрасный вид на широкие улицы города, мечети с минаретами, лавки, храмы, особняки и базары. Сверху можно было взглянуть и на королевские дворцы, окруженные пышными огромными садами и обнесенные высокими стенами, за которыми прятались роскошные цветы и плодовые деревья. Между ними журчали искусственные ручьи и безостановочно шелестели серебряные фонтаны. И над всем этим великолепием, грозная и мрачная, нависала цитадель, словно кондор, высматривающий жертву или погруженный в свои темные мысли.

Мощные ворота между огромными башнями внешней стены с лязгом распахнулись, и король въехал в столицу. По бокам его двигались сверкающие шеренги копейщиков, и пятьдесят горнов сыграли приветствие. Но на вымощенных белым камнем улицах не теснились толпы горожан, чтобы бросить белые розы под копыта коня победителя. Страбонус опередил известие о битве, и его народ, только-только приступивший к выполнению ежедневных обязанностей, открыв от удивления рты, наблюдал за возвращением своего короля с небольшим эскортом, не зная, что сие означало — победу или поражение.

Конан, в жилы которого вновь медленно возвращалась жизнь, оторвал голову от пола колесницы, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на диковинки города, который носил название Королевы Юга. Он мечтал когда-нибудь проехать по его улицам во главе своих закованных в сталь эскадронов, чтобы над его головой развевался королевский штандарт со львом. Но вместо этого он прибыл сюда пленником, закованным в кандалы, брошенным на бронзовый пол колесницы своего победителя. Ярость уступила место изумлению той жестокой шутке, что сыграла с ним судьба, но для встревоженных солдат, управлявших колесницей, его смех показался рыком разбуженного льва.

2

В самой цитадели, в комнате с высоким куполообразным черным потолком, попасть в которую можно было через лепные арочные проемы и двери, сверкающие необычными темными драгоценными камнями, собрался странный конклав. Конан Аквилонский, все тело которого покрывала запекшаяся кровь из ран, которые никто не удосужился перевязать, стоял перед теми, кто захватил его в плен. По обе стороны от него выстроились две дюжины чернокожих гигантов, сжимающих древки длинных алебард. Перед ним стоял Тсота, а на диванах, в атласе и золоте, вольготно расположились Страбонус и Амальрус, рядом с которыми преклонили колени обнаженные мальчики-рабы, наливавшие вино в кубки, вырезанные из цельного сапфира. И полной их противоположностью выглядел Конан, мрачный, окровавленный и голый, если не считать набедренной повязки, с кандалами на могучих руках и ногах, с синими глазами, сверкающими из-под черной гривы, которая ниспадала на его низкий широкий лоб. Он был главным действующим лицом, на фоне яростной жизненной силы которого потуги тех, кто захватил его в плен, поразить его роскошью и помпезностью выглядели жалко. Оба короля, несмотря на свою гордыню, в глубине души понимали это, отчего чувствовали себя не в своей тарелке. Один только Тсота казался совершенно невозмутимым.

— Наши желания выразить совсем несложно, король Аквилонии, — сказал Тсота. — Мы желаем расширить границы нашей империи.

— Словом, вы хотите подгрести под себя и испоганить мое королевство, — проскрежетал Конан.

— Кто вы такой, как не искатель приключений, захвативший корону, на которую у вас было не больше прав, чем у любого варвара без роду, без племени? — парировал Амальрус. — Мы готовы предложить вам достойную компенсацию…

— Компенсацию! — Это слово исторгло из широкой груди Конана раскатистый смех. — Принц бесчестья и предательства! Да, я — варвар, и это значит, что я готов продать свое королевство и свой народ за обещание сохранить мне жизнь и за ваше вонючее золото? Ха! Интересно, каким образом вы получили свои короны, ты и эта черномордая свинья рядом с тобой? Это ведь ваши отцы сражались и страдали, а вам поднесли свои короны на блюде. То, что досталось вам даром, ради чего вы не шевельнули и пальцем, — если не считать того, что пришлось отравить нескольких своих братьев, — я завоевал в честном бою. Вы восседаете на шелке и поглощаете вино, которое в поте лица делают для вас другие, и рассуждаете о высшем праве наследования — ба! Я вскарабкался на трон из пропасти дикого варварства, и во время этого подъема я проливал свою кровь с такой же легкостью, как и чужую. Клянусь Кромом, если кто из нас и имеет право руководить людьми, так это я! Как вы доказали свое превосходство надо мной? Я застал Аквилонию в лапах такой же свиньи, как и вы сами, — а ведь он хвастался генеалогией, уходящей в прошлое на добрую тысячу лет. Край захлебывался в междоусобных баронских войнах, и народ стонал от притеснений и непомерных налогов. А сегодня ни один вельможа Аквилонии не осмелится дурно обращаться с самым последним из моих подданных, а налоги — самые маленькие во всем цивилизованном мире. А что же вы? Твой брат, Амальрус, правит восточной частью твоего королевства, причем открыто бросает тебе вызов. А ты, Страбонус? Твои солдаты даже сейчас осаждают замки дюжины или даже больше мятежных баронов. Народы обоих королевств стонут под тяжестью непомерных налогов и податей. А теперь вы собираетесь обобрать мое королевство — ха! Освободите мне руки, и я наведу глянец на этот пол вашими жалкими мозгами!

Тсота холодно улыбнулся, заметив ярость на лицах своих царственных сообщников.

— Все это, сколь бы справедливо ни звучало, не имеет к делу никакого отношения. Наши планы вас не касаются. Ваша ответственность закончится в тот самый момент, когда вы подпишете бумагу, то есть отречение от престола в пользу принца Арпелло Пеллийского. Мы дадим вам оружие, коня, пять тысяч золотых монет и проводим вас до восточной границы.

— Бросите меня на произвол судьбы, как тогда, когда я только явился в Аквилонию, чтобы служить в ее армии, разве что на этот раз на мне будет еще и клеймо предателя? — Смех Конана походил на короткий лай свирепого лесного волка. — Арпелло, значит? У меня были подозрения насчет этого мясника из Пеллии. Неужели вы даже воровать и грабить не умеете честно и открыто, и вам непременно требуется предлог, пусть даже притянутый за уши? Арпелло утверждает, что в его жилах течет королевская кровь, поэтому вы используете его в качестве прикрытия для воровства, а потом он превратится в правящего сатрапа. Да лучше я встречусь с вами в аду!

— Ты глупец! — вскричал Амальрус. — Ты — в наших руках, и мы можем лишить тебя короны и жизни по своему усмотрению.

Ответ Конана не был ни королевским, ни исполненным благородства, зато инстинктивным для человека, под внешней благоприобретенной цивилизованностью которого скрывалась натура варвара. Он плюнул в лицо Амальрусу. Король Офира отпрыгнул с яростным криком, хватаясь за рукоять своего парадного меча. Выхватив его из ножен, он ринулся на Киммерийца, но тут вмешался Тсота:

— Постойте, ваше величество, этот человек — мой пленник.

— Прочь с дороги, колдун! — завизжал Амальрус, взбешенный холодным презрением, которое прочел во взгляде Конана.

— Назад, я сказал! — взревел Тсота, мгновенно впадая в ярость.

Его худощавая рука вынырнула из широкого рукава накидки и швырнула горсть какого-то порошка в искаженное ненавистью лицо офирейца. Амальрус поперхнулся криком и неуверенно попятился, судорожно протирая глаза обеими руками и выпустив из ладони меч. Он бессильно повалился обратно на диван, у которого с непроницаемыми лицами застыли котхийские стражники, а король Страбонус поспешно опорожнил кубок с вином, держа его обеими руками, чтобы скрыть дрожь. Амальрус убрал руки от лица и яростно тряхнул головой. Он пришел в себя, и в его серых глазах вновь засветился ум.

— Я едва не ослеп, — проворчал он. — Что ты со мной сделал, колдун?

— Всего лишь показал тебе, кто здесь настоящий хозяин, — резко отозвался Тсота, отбросив всю напускную вежливость и являя свое истинное лицо воплощенного зла. — Страбонус уже усвоил преподанный ему урок, а теперь пришло время и тебе сделать то же самое. Пыль, которую я швырнул тебе в глаза, я нашел в стигийской могиле — и в следующий раз ты останешься слепым навсегда.

Амальрус пожал плечами, криво улыбнулся и потянулся к кубку с вином, чтобы утопить в нем страх и ярость. Утонченный дипломат, он быстро взял себя в руки. Тсота же повернулся к Конану, который невозмутимо стоял, наблюдая за происходящим. Повинуясь повелительному жесту колдуна, чернокожие стражники подхватили пленника под руки и потащили его вслед за Тсотой, который вышел из комнаты через арочный проход и зашагал по извилистому коридору. Пол его был выложен разноцветной мозаикой, стены украшены гобеленами с золотым шитьем и серебряной отделкой, а с лепного арочного потолка свисали золотые курильницы, наполняя коридор клубами тонких ароматов. Они свернули в коридор поменьше, отделанный черным блестящим гагатом и нефритом, мрачный и гнетущий, заканчивающийся тяжелой бронзовой дверью, над которой в жуткой усмешке скалился человеческий череп. У двери застыла жирная отвратительная фигура, позвякивавшая связкой ключей, — то был главный евнух Тсоты Шукели, о котором ходили самые отвратительные слухи — животная страсть к пыткам вытеснила в нем все обычные человеческие чувства.

Бронзовая дверь отворялась на узкую винтовую лестницу — та, казалось, вела в самое сердце горы, на которой стояла цитадель. Небольшая процессия спустилась по лестнице, где в самом низу их поджидала железная дверь, внушительные размеры которой представлялись излишними в таком месте. Было совершенно очевидно, что она не выводит наружу, на свежий воздух, тем не менее, она выглядела так, словно была способна выдержать попадание метательных камней из баллист и удары стенобитного тарана. Шукели открыл ее, и, пока он с силой тянул на себя тяжелые и громоздкие створки, Конан заметил, что его стражей охватила тревога и беспокойство. Да и сам Шукели не сумел скрыть нервозность, опасливо вглядываясь в темноту за порогом. За этой дверью виднелась еще одна преграда — решетка из толстых стальных прутьев. Она запиралась хитроумным засовом, у которого не было замка и открыть который можно было лишь снаружи. Засов отодвинулся, и решетка скользнула в стену. Они прошли через нее и оказались в широком коридоре, пол, стены и потолок которого словно были вырублены из цельного камня. Конан понял, что находится глубоко под землей, даже ниже подножия самой горы. Темнота давила на факелы стражей, как разумное и живое существо.

Короля приковали к кольцу, вделанному в каменную стену. В нишу над его головой стражники поместили факел, так что он оказался в полукруге тусклого света. Чернокожие явно не горели желанием задерживаться здесь сверх необходимого; они о чем-то переговаривались между собой приглушенными голосами и бросали тревожные взгляды в темноту. Тсота знаком приказал им убираться, и они, толкаясь, поспешно выскочили вон, словно боясь, что темнота обретет осязаемые формы и прыгнет им на спину. Тсота повернулся к Конану, и король с беспокойством отметил, что глаза колдуна светятся в темноте и что зубы его вдруг стали похожи на волчьи клыки, сверкающие сахарной белизной в темноте.

— Что ж, прощай, варвар, — с издевательской насмешкой произнес чародей. — Я должен спешить к Шамару, чтобы принять участие в осаде. Что передать твоим женщинам, прежде чем я сдеру их нежную кожу на свитки, в которых будет записана очередная победа Тсоты-ланти?

Конан ответил ему грубым киммерийским ругательством, от которого у обычного человека уши свернулись бы трубочкой, но Тсота лишь тоненько рассмеялся и ушел. Конан еще успел увидеть, как его поджарая фигура стервятника шагнула через порог, а потом колдун задвинул за собой решетку. Лязгнула массивная наружная дверь, и в подземелье воцарилась мертвая тишина.

3

Король Конан попробовал на прочность кольцо в стене и сковывающие его цепи. Он мог двигать руками и ногами, но понимал, что разорвать оковы не под силу даже ему. Звенья цепи были толщиной в палец, и она крепилась к железному обручу у него на поясе шириной в его ладонь и толщиной в добрых полдюйма. От одного веса его кандалов обычный человек уже изнемогал бы от усталости. Замки, скреплявшие цепь и обруч, были такими массивными, что их не разбила бы и кувалда. Что же касается кольца, то штырь его явно проходил сквозь стену и крепился с обратной стороны.

Конан выругался, чувствуя, как его охватывает паника, пока он вглядывался в обступающую его темноту. В душе его дремали предрассудки и суеверия варварского народа, неподвластные рассудочной логике цивилизации. Его первобытное воображение уже населило темноту подземелья жуткими и отвратительными созданиями. Кроме того, разум подсказывал Конану, что его поместили сюда не только для того, чтобы ограничить его свободу. У тех, кто пленил его, не было никаких причин щадить его. Так что его сунули в подземелье с вполне определенной целью. Он проклял себя за то, что отказался от сделанного ими предложения, хотя его честь и взбунтовалась при одной только мысли об этом, и он знал, что если бы ему представился еще один шанс, он бы ответил то же самое. Он не намеревался продавать своих подданных мяснику. Хотя изначально он захватывал королевство, думая исключительно о собственной выгоде. Вот так, внешне незаметно, инстинкты государственного деятеля иногда просыпаются даже в захватчике, руки которого по локоть обагрены кровью.

Конан вспомнил последнюю отвратительную угрозу Тсоты и застонал в бессильной ярости, сознавая, что это было не пустое хвастовство. Мужчины и женщины значили для чародея не больше, чем подопытные насекомые для ученого. Мягкие белые руки, что ласкали его, полные коралловые губы, что прижимались к его губам, лакомые белые груди, что дрожали от вожделения под его жаркими поцелуями, — все они должны лишиться нежной кожи, белой, как слоновая кость, и розовой, как распустившийся бутон. При мысли об этом с губ Конана сорвался такой страшный и нечеловеческий в своей дикой ярости рык, что сторонний наблюдатель ни за что бы не поверил, что его издало горло мужчины.

Гулкое эхо, прокатившееся по огромному коридору, заставило короля содрогнуться и вспомнить о собственном бедственном положении. Он со страхом вглядывался в окружающую темноту, вспоминая страшные истории о жестокости некроманта. По спине его пробежал предательский холодок, когда Конан вдруг сообразил, что это, должно быть, и есть те самые Залы Ужаса, которые часто упоминаются в древних жутковатых преданиях, туннели и темницы, где Тсота проводил свои отвратительные эксперименты с людьми и животными. И здесь же, как шептались по углам досужие сказители, он кощунственно позволял себе забавляться с первоосновами самой жизни. Ходили слухи, что эти подземелья посещал и безумный поэт Ринальдо, и что чародей показывал ему тамошние ужасы, и что неописуемые чудовища, на существование которых намекал поэт в своей поэме «Песни Подземелья» — не просто плод воображения больного мозга. Того самого мозга, что разлетелся брызгами под ударом боевого топора Конана в ночь, когда он сражался за свою жизнь с убийцами, которых подло привел во дворец безумный стихоплет. Звучные строки той песни, внушающей суеверный страх, все еще звучали в ушах короля, когда он стоял, закованный в цепи.

Конан еще не успел до конца додумать эту мысль, когда до слуха его донесся легкий шелестящий шорох, и кровь застыла у него в жилах. Он замер, напряженно, до боли, всматриваясь и вслушиваясь в темноту. Ледяная рука погладила его по спине. Он безошибочно узнал этот звук — так шуршат о камень упруго прилегающие друг к другу чешуйки. На лбу у короля выступил холодный пот, когда за пределами тусклого круга света он заметил расплывчатую исполинскую тень, еще более страшную в своей неопределенности. Она вытянулась вверх, мягко покачиваясь из стороны в сторону, и из темноты в него вонзился холодный взгляд бездушных желтых глаз. Перед ошеломленным королем медленно обретала плоть огромная клиновидная голова, а из темноты выступали все новые контуры чудовища — перед ним покачивалась гигантская рептилия.

Это была змея, рядом с которой все прежние представления Конана об этих тварях просто меркли. От кончика заостренного хвоста до треугольной башки она имела в длину никак не меньше восьмидесяти футов. В тусклом свете факела ее белые как иней чешуйки холодно шуршали. Наверняка эта змея родилась и выросла в темноте, тем не менее в глазах ее читались злоба и зоркость. Она свернулась огромными кольцами перед пленником, так что исполинская голова на длинной шее покачивалась в каких-нибудь дюймах от его лица. Ее раздвоенный язык почти касался его губ, когда она то высовывала, то вновь втягивала его, а от мерзкого запаха его буквально тошнило. Большие пылающие зрачки впились в него взглядом, и Конан отшатнулся с рычанием затравленного волка. У него руки так и чесались стиснуть огромную вытянутую шею. Чудовищно сильный по меркам цивилизованного мира, однажды на побережье Стигии, еще во времена корсарства, он задушил в смертельной схватке питона. Но эта змея была ядовитой; он увидел огромные зубы в фут длиной, изогнутые наподобие скимитаров. С них капала бесцветная жидкость, и он шестым чувством понял, что это — смерть. Пожалуй, он все-таки смог бы разбить кулаком эту клиновидную голову, но Конан знал, что при первом же намеке на движение чудовище с быстротой молнии нанесет удар.

Однако Конан оставался неподвижным не потому, что так подсказывал ему разум; напротив, повинуясь ему, он мог затеять безнадежную схватку с чудовищем и поскорее покончить с жизнью, поскольку все равно был обречен; нет, это инстинкт самосохранения варвара заставил его замереть на месте, словно каменное изваяние. Тем временем чудовищное туловище вытянулось еще выше, и змея сейчас исследовала факел в нише у него над головой. Капля яда упала ему на бедро, и ему показалось, будто в плоть его вонзился раскаленный добела кинжал. Голову ему огненными молниями разорвала страшная боль, но он сдержался, не выдав себя ни единым движением, хотя яд оставил на его коже шрам, который он будет носить до самой смерти.

Змея раскачивалась над ним, словно пытаясь решить, действительно ли есть жизнь в этой фигуре, что застыла неподвижно, словно мертвая. И вдруг наружная дверь пронзительно заскрипела. Змея, отличающаяся подозрительностью, столь свойственной этим тварям, развернулась с быстротой, неожиданной для такого огромного тела, и с мягким шорохом уползла в глубину коридора. Дверь распахнулась и осталась открытой. Решетка нырнула в стену, и на пороге, подсвеченный пламенем факелов снаружи, появился чей-то огромный темный силуэт. Фигура скользнула внутрь, до половины выдвинув за собой решетку и оставив засов незапертым. Когда она вошла в круг света, отбрасываемый факелом над головой Конана, король увидел, что перед ним стоит чернокожий гигант с огромным мечом в одной руке и связкой ключей в другой. Чернокожий заговорил на языке жителей побережья, и Конан понял его: он овладел этим наречием еще в те времена, когда пиратствовал на побережье Куша.

— Наконец-то я встретился с тобой, Амра.

Чернокожий назвал Конана старым прозвищем, означавшим «лев». Его дали киммерийцу кушиты в дни его пиратской вольницы. Незнакомец растянул губы в животном оскале, обнажая белые клыки, но глаза его в свете факела полыхали красным огнем.

— Я так долго ждал нашей встречи! Смотри! Вот ключи от твоих цепей! Я украл их у Шукели. Что ты мне дашь за них?

Он позвенел ключами перед лицом Конана.

— Десять тысяч золотых монет, — быстро ответил король, и в сердце у него родился лучик надежды.

— Мало! — вскричал чернокожий, и на его лоснящейся физиономии отразилось восторженное ликование. — Этого мало за тот риск, на который я иду. Любимцы Тсоты могут вынырнуть из темноты и сожрать меня, а если Шукели узнает, что я украл его ключи, он повесит меня за… Словом, что ты мне дашь?

— Пятнадцать тысяч золотых монет и дворец в Пуатани, — предложил король.

Чернокожий завопил и пустился в пляс, выражая таким способом переполнявшие его чувства.

— Мало! — завопил он. — Предложи мне больше! Ну, что ты мне дашь?

— Ты, черная собака! — Красная пелена ярости застлала Конану глаза. — Будь я свободен, я бы свернул тебе шею! Или это Шукели прислал тебя сюда поиздеваться надо мной?

— Шукели ничего не знает о том, что я пришел сюда, белый, — ответил чернокожий, вытягивая шею, чтобы заглянуть в яростные глаза Конана. — Я давно тебя знаю, еще с тех времен, когда был вождем свободного племени, до того как стигийцы захватили меня в плен и продали на север. Помнишь грабеж Абомби, когда твои морские волки ворвались в селение? Перед дворцом короля Аджаги ты зарубил одного вождя, а второй спасся бегством; погибший был моим братом, а убежал от тебя я. Я требую с тебя плату кровью, Амра!

— Освободи меня, и я дам тебе столько золота, сколько ты сможешь унести, — прорычал Конан.

Красные глаза сверкнули, а белые зубы в свете факела оскалились в волчьей ухмылке.

— Ага, белый пес, ты — такой же, как и все представители твоего племени, но для чернокожего золото не может стать достойной платой за кровь. И цена, которую я требую, — твоя голова!

Последние слова он выкрикнул с маниакальным бешенством, и по закоулкам подземелья прокатилось пронзительное гулкое эхо. Конан напрягся, пытаясь разорвать кандалы; ему вовсе не улыбалось умереть, как овца на бойне. Но вдруг он оцепенел, пораженный жутким зрелищем. За спиной чернокожего в полутьме раскачивалось гигантское длинное тело.

— Тсота ни о чем не узнает! — злорадно рассмеялся чернокожий, упиваясь своим триумфом и опьянев от ненависти. Он и не подозревал, что смерть уже выглянула у него из-за плеча. — Он придет сюда не раньше, чем демоны вырвут твои кости из цепей. А я получу твою голову, Амра!

Он слегка присел, расставив на ширину плеч свои массивные, как колонны, ноги и замахнулся огромным мечом с такой силой, что под кожей его волной перекатились напряженные мускулы. В этот миг колоссальная тень у него за спиной качнулась взад и вперед, а клиновидная голова нанесла такой удар, что по туннелям пошло гулять эхо. Толстые губы, разошедшиеся в мученическом оскале, не издали ни звука. В последний момент Конан успел заметить, как в широко раскрытых черных глазах гаснет жизнь, словно внезапно задутая свеча. От удара крупное черное тело отлетело в коридор, и чудовищная тварь обвилась вокруг него гигантскими кольцами, так что труп чернокожего совершенно скрылся из глаз, а затем до слуха Конана долетел отвратительный хруст костей. И вдруг сердце у него замерло, а потом бешено забилось в груди. Меч и связка ключей вылетели из рук чернокожего и зазвенели на камнях — причем ключи оказались почти у самых ног короля.

Он попытался нагнуться, чтобы поднять их, но цепи были слишком коротки; задыхаясь от судорожного стука сердца, которое колотилось где-то у самого горла, мешая дышать, он осторожно высвободил ступню из сандалии и подцепил ключи пальцами ноги. Согнув ее в колене, он жадно схватил их, едва сумев сдержать уже готовый сорваться с губ крик яростного ликования.

Всего мгновение провозившись с огромными замками, он освободился от оков. Подхватив упавший меч, Конан огляделся по сторонам. Но глазам его предстала немая темнота, в которую змея утащила изуродованный бесформенный предмет, лишь отдаленно напоминавший человеческое тело. Конан обернулся к открытой двери. Сделав несколько быстрых шагов, он оказался на пороге — но тут по подземелью раскатился визгливый издевательский смех, под самыми его пальцами скользнула решетка, перегораживая проход, и лязгнул вставший на место засов. За решетками замаячило бледное лицо, похожее на морду злорадно скалящейся горгульи, — это был евнух Шукели, который пришел по следу пропавших ключей. В своем злорадстве он не заметил меча в руке пленника. С ужасным проклятием Конан нанес молниеносный удар — так атакует разъяренная кобра; длинный клинок со свистом разрезал воздух между прутьями решетки, и хохот Шукели перешел в протяжный стон смерти. Жирный евнух согнулся пополам, словно кланяясь своему убийце, и обмяк, оседая на пол горкой растопленного сала, тщетно пытаясь удержать короткими толстыми пальцами вываливающиеся наружу внутренности.

Конан удовлетворенно зарычал, преисполненный злобной радости. Его ключи оказались бесполезными против засова, который можно было открыть только снаружи. Потрогав опытной рукой прутья решетки, он убедился, что они прочные, как его меч, и что выдернуть их невозможно; попытавшись сделать это, он лишился бы своего единственного оружия. Тем не менее он обнаружил вмятины на этих твердых как алмаз прутьях, словно оставленные чудовищными клыками, и невольно содрогнулся, представив, какие неведомые чудища могли атаковать эту преграду. Но как бы там ни было, ему оставалось только одно — искать другой выход наружу. Прихватив факел из ниши, он зашагал по коридору, сжимая в руке меч. Он не заметил никаких признаков ни змеи, ни ее жертвы; лишь посреди коридора тянулся длинный кровавый след.

Темнота бесшумно ступала за ним, дыша в спину, и ее не могло рассеять слабое пламя его коптящего факела. По обеим сторонам прохода ему то и дело попадались темные провалы, но он упорно держался главного коридора, внимательно глядя под ноги, чтобы не провалиться в какую-нибудь яму. И вдруг до его слуха донесся жалобный женский плач. «Еще одна жертва Тсоты», — подумал он и вновь от всей души проклял колдуна, после чего свернул в ту сторону, откуда доносился плач, и двинулся по узкому туннелю, сырому и дурно пахнущему.

По мере приближения плач становился громче и, подняв факел над головой, он разглядел впереди смутный силуэт. Подойдя ближе, Конан внезапно замер на месте, пораженный видом бесформенной туши, простершейся на полу перед ним. Она колыхалась, и Конан поначалу решил, что это осьминог, но его уродливые щупальца были слишком короткими для столь массивного тела, которое к тому же оказалось каким-то желеобразным, так что короля едва не стошнило от омерзения. Из самой середины этой колышущейся массы торчала жабья голова на тонкой шее, и Конан с ужасом убедился, что плач издают именно эти вывернутые непотребные губы. Всхлипывание сменилось гнусным хихиканьем, когда вращающиеся в орбитах глаза чудовища остановились на нем и оно вздрогнуло и поползло к королю. Конан повернулся и бросился наутек, не надеясь на свой меч. Существо наверняка имело вполне земное происхождение, но смотреть на него без содрогания было невозможно, и он сомневался, что оружие, сделанное человеческими руками, способно причинить ему вред. Еще несколько мгновений он слышал, как тварь с хлюпаньем и чавканьем ползет за ним, разражаясь взрывами визгливого смеха, в котором явственно слышались человеческие нотки, и король едва не лишился рассудка. В точности так, похотливо и непристойно, смеялись распутные женщины Шадизара, Города Греха, когда пленниц-рабынь раздевали догола на общественных торгах. Но каким дьявольским образом Тсота сумел вдохнуть жизнь в это противоестественное создание? У Конана появилось такое чувство, будто он только что был свидетелем кощунственного пренебрежения вечными законами природы.

Он бежал к главному коридору, но, прежде чем достичь его, оказался в небольшом квадратном зале, куда выходили два туннеля. Выскочив на середину помещения, он еще успел заметить прямо перед собой на полу нечто приземистое и явное живое, но свернуть или перепрыгнуть его Конан уже не мог. Нога его наткнулась на что-то мягкое, оно разразилось протестующим воплем, и Конан обнаружил, что летит головой вперед. Факел вырвался у него из руки и погас, ударившись о каменный пол. Оглушенный падением, Конан привстал на коленях и принялся шарить в темноте. Он потерял направление и теперь никак не мог решить, в какой стороне находится главный коридор. Он не стал искать факел, поскольку зажечь его все равно бы не смог. Вслепую нашарив вход в один из туннелей, он наудачу двинулся по нему. Сколько времени он так шагал, Конан не смог бы сказать, пока вдруг шестое чувство не подсказало ему, что впереди его поджидает опасность, и он замер на месте.

У него появилось ощущение, что он стоит в темноте на краю огромной пропасти. Опустившись на четвереньки, он осторожно пополз вперед, и вскоре его вытянутая рука нащупала край пропасти, в которую обрывался туннель. Насколько он мог судить, провал тянулся далеко в обе стороны и был скользким и липким на ощупь. Конан вытянул руку и лишь кончиком меча смог дотянуться в полной темноте до противоположного края. Собственно, он мог бы перепрыгнуть провал, но в этом не было никакого смысла. Он выбрал неверный путь, и главный коридор остался где-то позади.

Кінець безкоштовного уривку. Щоби читати далі, придбайте, будь ласка, повну версію книги.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.