Обрученная с Розой

Симона Вилар

Когда-то великий Коронатор граф Уорвик возвел на престол Йорков и стал полновластным правителем при молодом ветреном Эдуарде. А теперь преданный своим воспитанником изгнанник готов отомстить королю, приняв сторону его злейших врагов — Ланкастеров. Но в Англии осталась дочь Коронатора Анна. И Эдуард не упустил этот шанс, прибегнув к позорному шантажу. Но строптивая девица спутала все его планы — в мужском обмундировании стрелка сбежала вместе с отрядом королевского гонца Филипа Майсгрейва. А когда тайна юного и смелого стрелка будет раскрыта, Майсгрейв, полюбивший Анну, окажется на распутье — предать Белую Розу Йорков или спасти свою любовь…

Симона Вилар

Обрученная с Розой

Роман

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2017

© Гавриленко Н., 2005, 2011, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2006, 2011, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2017

ISBN 978-617-12-2828-3 (epub)

Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства

Электронная версия создана по изданию:

Колись великий Коронатор граф Ворвік звів на престол Йорків і став повновладним правителем при молодому вітрогоні Едуарді. А тепер зраджений своїм вихованцем вигнанець готовий помститися королю, ставши на бік його найлютішого ворога — Ланкастерів. Але в Англії залишилася дочка Коронатора Анна… І Едуард не впустив цей шанс, удавшись до ганебного шантажу. Але норовиста дівчина сплутала всі його плани — у чоловічому умундуруванні стрілка втекла, приєднавшись до загону королівського гінця Філіпа Майсґрейва. А коли таємницю юного і сміливого стрілка буде розкрито, Майсґрейв, який покохав Анну, опиниться на роздоріжжі — зрадити Білу Розу Йорків або врятувати свою любов…

Вилар Симона

В44 Обрученная с Розой : роман / Симона Вилар. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2017. — 496 с.

ISBN 978-617-12-2512-1 (Украина)

ISBN 978-5-9910-3856-0 (Россия)

Когда-то великий Коронатор граф Уорвик возвел на престол Йорков и стал полновластным правителем при молодом ветреном Эдуарде. А теперь преданный своим воспитанником изгнанник готов отомстить королю, приняв сторону его злейших врагов — Ланкастеров. Но в Англии осталась дочь Коронатора Анна. И Эдуард не упустил этот шанс, прибегнув к позорному шантажу. Но строптивая девица спутала все его планы — в мужском обмундировании стрелка сбежала вместе с отрядом королевского гонца Филипа Майсгрейва. А когда тайна юного и смелого стрелка будет раскрыта, Майсгрейв, полюбивший Анну, окажется на распутье — предать Белую Розу Йорков или спасти свою любовь…

УДК 821.161.1(477)

ББК 84(4Укр=Рос)

Пролог

Высокий мужчина в длинном плаще был уже немолод. Но тем не менее, когда лодка, пробившись сквозь густой туман, подошла к кораблю и сверху спустили трап, он, словно юноша, молниеносно вскарабкался по нему.

Не обращая внимания на услужливо протянутую капитаном руку, он легко переступил через борт.

— Моя дочь уже здесь? А сэр Джордж?

— Да, ваша светлость, они ожидают вас, — указал капитан в сторону двух силуэтов, еле различимых сквозь мрак ночи и густой туман.

Прибывший удовлетворенно кивнул и оперся рукой о борт. Он смертельно устал, но хотел не столько отдохнуть, сколько просто побыть в одиночестве.

Боже правый, он, еще недавно полновластный владыка Англии, гордый Ричард Невиль, граф Уорвик, вынужден тайком, под покровом ночи, спешно покидать свою страну, которая почтительно назвала его Делателем Королей.

Когда-то это прозвище обронила его злейший враг — королева Алой Розы Маргарита Анжуйская. Это было в разгар войны Алой и Белой Розы, кровавой междоусобицы, когда схлестнулись за корону два самых великих рода Англии — Ланкастеры, в гербе которых была алая роза, и Йорки с белой розой в гербе. Уорвик в то время стоял за Йорков; тогда он впервые познал славу побед, ощутил свою мощь, так что ядовито-ироничным прозвищем, данным ему королевой Алой Розы, можно было только гордиться. Ибо он поклялся и впрямь стать делателем королей и возвести на трон основного претендента от йоркистов — молодого Эдуарда.

Он преуспел в своих планах. Королева Маргарита и ее супруг, слабовольный король Генрих VI Ланкастер, были побеждены, а гордый Уорвик возвел на трон Эдуарда IV из рода Йорков и по сути стал правителем при молодом монархе. Но именно тогда началось его нынешнее поражение.

Король Эдуард поначалу был послушен воле графа Уорвика. Красивый, легкомысленный, добродушный, он воспринял власть как дар судьбы, получал от своего положения все удовольствия, развлекался пирами, охотой, любовью красавиц, пока его могущественный покровитель Уорвик разумно и жестко правил Англией и все-таки остановил междоусобицы в истерзанной стране. Тогда Делатель Королей был на вершине могущества, но еще не понимал, как трудно удержаться на высоте и что за восхождением неизменно следует спуск.

Именно это с ним и случилось. Оставалось только пожинать плоды. И что теперь? Унизительный побег! Постыдное поражение! Он — владыка и правитель — стал изгоем, вынужденным бежать… И у кого просить защиты и покровительства?! У своего заклятого врага, у Маргариты Анжуйской, которую он лишил трона, у которой отнял мужа, заключив в Тауэр!

Уорвик даже застонал… Нет, просто глухо выругался…

— О чем задумались, батюшка? — прервал его горькие мысли нежный женский голос.

Рядом стояла его старшая дочь Изабелла. Даже складки широкого плаща не могли скрыть ее выступающий живот. Изабелла Невиль, супруга второго из венценосных Йорков, Джорджа Кларенса, была на сносях, родить предстояло вот-вот.

«Бедная девочка! — подумал Уорвик. — Каково ей в таком состоянии переносить качку и тяготы изгнания…» Но думать о старшей дочери кроме как вскользь у Делателя Королей не было времени. Да и привычки.

— Ступай к мужу, дитя мое! Твой супруг будет для тебя лучшим утешением, нежели я, — сказал и отвернулся.

Мысли его были заняты делами государственными, вернее, собственными ошибками. Ведь брак Изабеллы со средним Йорком тоже был ошибкой. Не потакай он тогда дочери, влюбленной в обаятельного Джорджа, все можно было бы повернуть по-иному. Ведь даже Эдуард заглядывался на золотоволосую Изабеллу. Но тогда он еще не был королем, а Изабелла, как на грех, полюбила второго из Йорков. Джордж, конечно, славный малый, но он никогда не имел таких прав на трон, как его брат Эдуард.

Позже, когда Уорвик возвел на трон Эдуарда, он попытался исправить эту ошибку и обручил короля со своей младшей дочерью — Анной. Правда, Анне едва исполнилось шесть лет, но разве подобные династические союзы не были делом обычным? Поэтому никто не удивился, когда рослый широкоплечий юноша обручился с малюткой Анной Невиль. Они должны были оставаться женихом и невестой до тех пор, пока Анна не сможет выполнять супружеские обязанности.

Уорвик пристально вглядывался сквозь туман в даль, как будто пытаясь разглядеть будущее…

«Бедняжка Анна! Цветочек мой!»

Младшая дочь Уорвика была его любимицей. Ее мать, леди Бьючем, умерла, когда девочке не было и двух лет, и так вышло, что малютка не воспитывалась где-нибудь в монастыре или у знатной родни, а сопровождала отца в походах. Позднее, когда династия Белой Розы взошла на престол и маленькая Анна стала невестой короля, она по-прежнему оставалась при графе.

Уорвику всегда были по душе ее дикие выходки и необузданный характер. Конечно, он видел, что Анна просто маленькая дурнушка со скверным нравом, что при дворе ей не место, и понимал, что вряд ли Анна будет счастлива, став супругой столь пригожего и любвеобильного мужчины, как Эдуард. Но она получит корону. А все эти слухи, что Уорвик готов разорвать помолвку Анны ради брачного союза с Францией, — только лишь политика. Надо же было как-то налаживать связи с хитрым французом Людовиком Валуа. Однако в действительности Делатель Королей, сам не имея прав на трон, желал получить их через дочь.

Что будет с Анной потом… Увы, отцу оставалось только воспитывать ее стойкой и решительной в житейских неурядицах. И подобное воспитание странно сочеталось с теми привычками, какие он прививал Анне. Ибо девочка, росшая вдали от двора, колесившая повсюду с войском отца, стала самым настоящим сорванцом с ухватками мальчишки. Она прекрасно ездила верхом, великолепно стреляла из лука и арбалета, не говоря уже о том, что порой юной невесте короля приходилось и драться, отвоевывая свое место у походного котла. Уорвик же только старался, чтобы слухи о подобных выходках Анны не доходили до Эдуарда — любителя изящных, утонченных леди.

Когда девочке исполнилось одиннадцать, ее дядя — епископ Йоркский Джордж Невиль — потребовал, чтобы Уорвик отдал Анну на воспитание в какой-нибудь известный монастырь, где ей наконец привьют хорошие манеры и дадут образование, подобающее будущей королеве. Как ни был привязан Уорвик к своей маленькой сорвиголове, он должен был уступить этим доводам, и царапающуюся и ревущую в голос девочку увезли в монастырь при аббатстве Киркхейм в Йоркшире. Вскоре граф стал получать сведения, что в монастыре Анна присмирела и легко постигает науки. Он все время собирался навестить дочь, да только время, да только государственные дела, да только начавший проявлять строптивость молодой король…

И вот теперь, когда Уорвику приходилось под покровом ночи тайно покидать Англию и оставлять свою девочку, он молил Бога, чтобы стены аббатства послужили надежной защитой его крошке. Особенно сейчас, когда сам он стал изгнанником, а Эдуард, вопреки данному слову, женился на другой.

Этот возвеличенный Уорвиком король из династии Йорков с ранней юности приобрел славу сердцееда. Чему удивляться? Красивый, пылкий, обходительный — ни одна женщина не могла устоять перед этими качествами, тем более если принадлежали они королю. Уорвик не придавал значения любовным утехам будущего зятя, более того, пока Анна была мала, его даже устраивало подобное поведение венценосного жениха. По крайней мере, это отвлекало Эдуарда от вмешательства в дела государства. Это бремя Ричард Невиль с готовностью возложил на себя, и страной фактически правил он — граф Уорвик.

Но Эдуард оказался не так покладист, как представлялось на первый взгляд. Пользуясь частыми отлучками Уорвика, он начал выходить из-под опеки. Орленок подрос и норовил занять место старого орла.

Тогда стали возникать первые размолвки. Уорвик был вне себя, когда узнал, что Эдуард провалил так тщательно подготовленный им брачный союз между сестрой Йорков Маргаритой и французским монархом Людовиком XI, выдав Маргариту за герцога Карла Бургундского, непримиримого врага Валуа. Это выставило Уорвика неспособным вершить внешнеполитические дела, однако тогда он смирился. Ведь открытый разрыв с Эдуардом не входил в его планы, ибо повлек бы расторжение помолвки с подраставшей Анной. Но в отместку Уорвик позволил разгореться нескольким мятежам на Севере Англии, и, когда сторонники Ланкастеров начали открытые военные действия, обеспокоенному Эдуарду не оставалось ничего другого, как молить о помощи того же Уорвика.

Для беспокойства причин было более чем достаточно. Король Генрих Ланкастер томился в Тауэре, но мятежной Маргарите Анжуйской удалось скрыться. Вместе с сыном Эдуардом Уэльским она нашла убежище при дворе своего родственника Людовика Французского. И под ее крыло стали стекаться приверженцы Алой Розы. Тень войны вновь стала сгущаться над Англией.

Король Эдуард понимал, что единственным человеком, способным подавить мятеж и предотвратить кровопролитие, остается граф Уорвик. И, когда опасность превратилась в реальность, вновь обратился к помощи Делателя Королей. А тот, словно опытный всадник, натягивал поводья, укрощая вражескую смуту и ставя на место короля. Но это продолжалось до тех пор, пока очередная своевольная выходка Эдуарда вновь не нарушала равновесия.

Сейчас Уорвик понимал, что это была еще одна ошибка: так жестко давить на короля было неразумно. Делатель Королей видел, что их отношения с Эдуардом ухудшались, Эдуард искал новых сторонников. И становился все популярнее. Рано или поздно между ними должен был произойти окончательный разрыв.

Но тут произошло непредвиденное.

При дворе появилась скромная просительница, молодая вдова из Уэльса, некая Элизабет Грэй, в девичестве Вудвиль. Все ее многочисленные родственники были приверженцами Ланкастеров, поэтому казалось, что леди Грэй не на что рассчитывать… не будь она так дивно хороша собой.

Уорвик поначалу с легким любопытством наблюдал за тем, как увивается вокруг Элизабет Грэй венценосный жених его дочери. Эдуард был вновь окрылен любовью, а значит, ему было не до государственных дел. К тому же ухаживания потребовали от короля немало заметных усилий: леди Грэй оказалась на редкость неуступчивой.

Эдуард умолял, задаривал, угрожал — все было тщетно. Дама не сдавалась. Сам Уорвик был свидетелем случая, когда Эдуард, желая добиться своего, приставил к горлу прекрасной Элизабет кинжал. Видимо, обходительный Нэд[1] Йорк совсем отчаялся, если решился на подобный шаг.

Упорные ухаживания короля стали предметом насмешек двора — по всем углам шептались о том, что на самом деле Элизабет Грэй по уши влюблена в другого — некоего рыцаря сэра Филипа[2] Майсгрейва — и собирается, когда окончится ее траур по мужу, сочетаться с ним узами брака.

Одни считали ее просто беспросветной дурой, раз она упирается и не хочет понять, какие выгоды сулит ей любовь короля, другие же, наоборот, утверждали, что красавица Лиз поразительно хитра и многого добьется, играя с королем в целомудрие. Это лучший способ распалить чувства короля до настоящего пожара. В галереях дворца заключались пари, как долго будет ломаться прекрасная вдова, обремененная двумя детьми, к тому же бывшая несколько старше короля.

Уорвик, конечно, знал все придворные сплетни, но, занятый хитросплетениями переговоров с Людовиком Французским о передаче беглой королевы Маргариты Англии, пропустил момент, когда страсть короля перешла все разумные пределы. Каково же ему было узнать, что Эдуард все-таки добился своего, но лишь когда тайно обвенчался с Элизабет Грэй. Красавица из Уэльса сдала свои бастионы только после того, как перед ней открылась перспектива стать полноправной королевой.

Вот это был настоящий удар! Чего-чего, а такого безрассудства, по сути предательства, Уорвик от короля не ожидал. Это стало пощечиной Делателю Королей: ради какой-то бабенки Эдуард пренебрег тем, кто добыл ему трон. Помолвка короля с Анной была расторгнута, а Уорвик — опозорен.

Тогда грозный Уорвик решил выступить против того, кого сам же возвеличил. Он поднял восстание и, как всегда, одержал победу. Он, Ричард Невиль, талантливый полководец и политик, можно сказать, держал в руках Эдуарда, требуя одного и главного: объявить брак с леди Грэй недействительным.

Его поддержала мать Эдуарда, Сесилия Невиль, возненавидевшая низкородную Элизабет Грэй с момента появления вдовы при дворе. Даже то, что Элизабет сразу понесла от ее сына, не остановило оскорбленную герцогиню Йоркскую. Она сама позволила Уорвику заманить короля в ловушку, по сути, сделать его пленником Делателя Королей. И графу опять показалось, что он контролирует положение, что вновь он выиграл.

Но в результате — проиграл.

Эдуард Йорк был его учеником и сумел, добившись поддержки у младшего брата, горбуна Ричарда Глостера, дать самому Делателю Королей достойный отпор.

Уорвик до сих пор не мог понять, как это произошло. На его стороне были значительные силы, верные сторонники, надежные друзья. И все же он, отрезанный армией короля в графстве Девоншир, был вынужден отступить.

— Медведь[3] в ловушке! — ликовали сторонники короля Эдуарда.

Уорвика выручил зять — Джордж Кларенс. Он успел зафрахтовать в Дармуте корабль…

Теперь Уорвик вынужден позорно бежать. От этой мысли глаза Делателя Королей застилал кровавый туман. И куда бежать — к Маргарите Анжуйской! Это был единственный шанс отомстить Эдуарду за оскорбленную честь и вернуть трон тому, кого сам же и сверг, — Генриху Ланкастеру.

— Бог свидетель, я отомщу, — пробормотал Уорвик. — Пусть для этого мне даже придется носить шлейф этой анжуйской сучки Маргариты!

— Вы что-то сказали, граф?

Уорвик вздрогнул от неожиданности. А, Джордж… У него, как и у младшего из Йорков — горбатого Ричарда, была скверная привычка подкрадываться незаметно.

— Вы что-то сказали о Ланкастерах? — вкрадчиво повторил Джордж.

— Сказал. Увы, придется перейти в стан Алой Розы и вернуть трон Ланкастерам. Не будь я собой, если не отомщу Эдуарду!

Во мраке он не заметил, как резко отшатнулся Джордж. Не придал значения тому, как изменился голос зятя:

— Ланкастеры — ваши враги! Они ненавидят вас лютой ненавистью! Но я-то предан вам, Уорвик. Почему вы лишаете меня права стать королем, ведь я — ваш зять? И ваша дочь могла бы стать королевой!

— Моя дочь и так станет королевой. Но не Изабелла, а Анна. Теперь, когда ее помолвка с Нэдом — дело прошлое, мне ничто не мешает отдать ее руку сыну Маргариты Эдуарду Уэльскому. Да, ты прав: меня многое разделяет с Алой Розой, но этот брачный союз свяжет нас навсегда…

— Но мы — я и Изабелла?..

— Я очень люблю вас обоих. Однако больше этого уважаю право прямого престолонаследия. И если я иду на то, чтобы лишить старшего из Йорков короны, то тогда только Ланкастеры могут претендовать на трон. Ты не должен сердиться, мальчик мой. Для вас с Изабеллой и вашего наследника я сделаю все возможное. Слово Уорвика!

Джордж не ответил, только коротко поклонился и, резко повернувшись, пошел туда, где ждала его жена. При дворе их называли «самой влюбленной парой», хотя некоторые злословили, что Джордж Кларенс прельстился не столько красотой дочери, сколько могуществом ее отца. Но сейчас, когда Джордж и Изабелла, стоя на корме, наедине, в тени полуночи, нежно шептались, они выглядели действительно умилительно.

Однако шептались они вовсе не о любви. Джордж был ослеплен гневом — ему было не до дамских прелестей, голос его даже окрасился шипящими интонациями:

— Я всем пожертвовал ради него, пошел даже против родных братьев, а он готов все это перечеркнуть во имя своих дурацких старомодных принципов. Какого дьявола тогда мне отправляться к Ланкастерам?! Нет, при первой же возможности я вернусь в Ирландию. Там я — полновластный Йорк.

— Дело вовсе не в принципах, мой дорогой Джордж… Дело в Анне. Эта дурнушка всегда была любимицей отца… — В голосе Изабеллы отчетливо зазвучали нотки ревности.

Старшая дочь была права. Делатель Королей действительно боготворил младшую дочь, а старшую — просто любил. И в эту минуту Ричард Невиль думал именно о своей гордой малышке, и сердце его замирало в груди: как она там?

Конечно, он оставил свою любимицу под надежной защитой, вернее, под самой надежной из всех ненадежных — под кровом аббатства, под защитой Церкви. К тому же Уорвик знал, что Эдуард, какими бы ни были их отношения, по духу — рыцарь; он не посмеет мстить невинной девушке.

Так ли уж не посмеет?! «Господь Всемогущий, защити мою малышку от зла… Спаси ее… О девочка моя, что же тебя ждет?»

1

Рыцарский турнир

Король Эдуард действительно был страстно влюблен в свою королеву. Он превозносил ее, не расставался с ней и был безмерно счастлив, потому что большинство англичан были довольны, что корона оказалась на голове их соотечественницы, а не досталась иноземке. Ибо многие еще помнили ту ненависть, какую вызвала к себе француженка Маргарита Анжуйская.

Красивая бедная вдова быстро освоилась с новой, царственной ролью. Прирожденный ум и рассудительность удерживали ее от того, чтобы кичиться своим положением, вызывая негодование знати. Вместе с тем Элизабет обладала тонким искусством польстить, а самых ярых противников сумела либо задобрить богатыми дарами, либо умиротворить, а иных — и припугнуть. К тому же, чтобы создать себе опору, она старалась приблизить ко двору своих родственников и, ластясь к Эдуарду, добивалась для них титулов, должностей и земель. В этом был резон: новая знать будет куда более верна, нежели старые аристократические роды, и таким образом многочисленные Вудвили и Грэи прочно обосновались при дворе, оберегая интересы королевы и ее венценосного супруга.

Даже когда вместо ожидаемого наследника королева родила дочь, это не уменьшило любви и восхищения ее супруга. Маленькая принцесса была названа в честь матери — Элизабет, и в городе Йорке по случаю ее крестин устроили грандиозное празднество. Пиршества, балы, охота сменяли друг друга. По вечерам жгли праздничные огни, а из королевских погребов выкатывали бочки эля для бесплатного угощения всех желающих. Венцом празднеств должен был стать великолепный турнир, на котором английские и иноземные рыцари собирались продемонстрировать свое воинское искусство и доблесть.

Турнир назначили на последние числа февраля, когда установилась мягкая, сухая погода. На поле перед воротами Сент-Мэри-Джуниор было устроено ристалище. По обеим сторонам поля установили помосты и амфитеатры с ложами, которые могли вместить множество зрителей. Между ними простиралось обширное пространство, огороженное частоколом, — арена, где должны состояться поединки.

За день до турнира по городу и его окрестностям ездили разряженные, как райские птицы, герольды, дуя в посеребренные трубы и призывая всех желающих поспешить на рыцарские игрища. И, едва только первые лучи солнца позолотили небосвод, толпы зрителей двинулись в сторону ристалища.

Хорошо вооруженный отряд городской стражи всю ночь охранял арену, и при утреннем освещении глазам горожан предстало ослепительное зрелище. Трибуны были выкрашены в самые яркие цвета, а скамьи для знати выстланы коврами и пестрыми подушками. Посередине одной из трибун возвышался резной помост с балдахином. Сюда еще на рассвете привезли и установили кресла, в которых предстояло восседать королю и королеве.

Для простолюдинов отводилось пространство вокруг арены, а те, кто был в состоянии заплатить, могли получить места в нижних ярусах амфитеатра. Беднота толпилась и на склонах близлежащих холмов, а многие залезли на деревья вокруг арены, откуда все было видно как на ладони.

Ближе к полудню из городских ворот показалась блистательная кавалькада и под приветственные крики собравшейся толпы направилась к ристалищу. Впереди бок о бок ехали царственные супруги — оба на белых конях, в алых бархатных мантиях с пышными горностаевыми оплечьями. За ними на таком же белом скакуне следовал младший брат короля принц Ричард Глостер, а далее — благородные лорды и леди, фрейлины, пажи, конюшие.

Легкой рысью подъехав к отведенной ему ложе, король сдержал коня, едва не подняв его на дыбы, и, послав публике воздушный поцелуй, пружинисто соскочил с седла. Молодой король, одетый на бургундский манер в переливающийся бархатный камзол-упланд со сверкающей золотом узорчатой цепью на груди, радовал глаза англичан, и в особенности англичанок.

Эдуард повернулся к королеве и протянул ей руку, помогая сойти с лошади.

— Взгляните, сколько народу, любовь моя! И все славят нас с вами.

Эдуард знал, что его красивая самоуверенная улыбка неотразима. Держался он несколько надменно и вызывающе, но в целом облик его располагал к себе. «Шесть футов мужской красоты», — говорили о нем современники.

В самом деле, трудно было найти человека, кто не согласился бы с тем, что Эдуард выглядит притягательно. Рослый, широкоплечий, узкий в талии, он приковывал к себе взгляды. У него было красивое румяное лицо, ясные голубые глаза, а из-под украшенной драгоценностями шляпы на плечи спадали густые каштановые волосы.

Прекрасно смотрелась рядом с красавцем королем и его королева. В розовом бархате и белом лебяжьем пуху она казалась цветущей яблоней. Ее движения были уверенны и грациозны. С высокого головного убора ниспадала легкая вуаль. Лицо королевы было нежным, с чуть смуглой бархатистой кожей, точеным носом, бледными, изящно очерченными губами.

Элизабет была блондинкой с чудесными золотыми кудрями и удивительной красоты глазами — мечтательными, нежными, с красивым лиловатым оттенком лесной фиалки. Она не была слишком высокой, но, дав жизнь уже третьему ребенку, оставалась тонкой и гибкой в талии, в то время как грудь и бедра королевы были приятно округлыми.

Держа Элизабет за кончики пальцев и высоко подняв ее руку, Эдуард торжественно повел ее к помосту. Рядом с ними, в кресле пониже, устроился брат короля Ричард Глостер. Это был единственный калека в семье привлекательных Йорков — горбатый, отчего одно плечо казалось немного ниже другого, и герцог всячески маскировал этот недостаток стегаными ватными подплечниками камзола. К тому же одна нога его была короче другой и Ричард заметно прихрамывал. И тем не менее его лицо было не лишено приятности — у него были крупные, но правильные черты лица, тонкая смуглая кожа и иссиня-черные прямые волосы. Пожалуй, несколько портил Ричарда тонкогубый рот, то и дело кривящийся в саркастической усмешке, однако темные глаза светились умом и волей.

Несмотря на свое телесное уродство, Ричард любил яркие цвета, и сейчас на нем было богатое одеяние из малиновой парчи и плащ на бобровом меху. На груди покоилась тяжелая золотая цепь, украшенная рубинами в виде звезд, пальцы были усыпаны перстнями, а модные башмаки с длинными узкими носами были сплошь расшиты жемчугом. Вся эта вызывающая роскошь словно была призвана подчеркнуть: Ричард — брат государя, а вовсе не придворный шут-калека.

Наконец все заняли места: нарядные дамы в своих замысловатых головных уборах, кавалеры с золотыми цепями на груди, кудрявые пажи в пестрых беретах. Повсюду шелестели дорогие ткани, позвякивали массивные украшения, колыхались на легком ветру перья и вуали.

Ричард Глостер энергично потер руки и осведомился у брата, долго ли можно тянуть с открытием турнира. Эдуард улыбнулся его нетерпению и небрежно взмахнул рукой.

Тотчас, трубя как можно громче, на арене появились десять герольдов в алых одеждах. Достигнув середины поля, они остановились, и наступила тишина. Один из герольдов не спеша развернул свиток и провозгласил, что сегодня, 27 февраля 1470 года от Рождества Христова, на лугу перед славным городом Йорком английские рыцари сойдутся в поединке с бургундскими рыцарями во славу английского оружия, во имя королевы и прекрасных дам.

После этого герольд стал громко объявлять имена участников турнира. Сначала он перечислил бургундцев. Это были прославленные воины. Первым на арену выехал канцлер Карла Смелого, благородный граф де Кревкер де Корде — высокий, могучий рыцарь в черных с золотыми насечками латах. Он сидел на крупном сизо-вороном коне, голова и грудь которого были закованы в сталь, а бархатная попона опушкой касалась земли.

За ним следовал состоявший при дворе Карла Смелого принц Жак Савойский. Его доспехи были украшены золотом еще богаче, чем вооружение Кревкера, а конь так же черен, как и пышный плюмаж на шлеме его хозяина.

Затем герольд выкликнул барона Пенсиля де Ривьера и еще двоих, не столь известных в Англии, но уже прославившихся по ту сторону Ла-Манша рыцарей — Антуана де Курси и Людовика де Бова.

Когда рыцари со своими оруженосцами выстроились в ряд, обнаружилось, что все они в своих черных убранствах различались лишь яркими гербами на щитах, причем в верхнем углу щитов стоял символ Бургундии — крест святого Андре.

Затем герольд-глашатай назвал тех, кто станет соперничать с иноземными рыцарями. Едва прозвучали имена первых трех, как трибуны одобрительно загудели:

— О, эти скоро справятся с бургундцами! Нечего было и выставлять пятнадцать воинов. Многие останутся не у дел.

— Ну что ж, тогда они выйдут на поединок друг против друга.

Рыцари-англичане выезжали с противоположного конца ристалища и выстраивались напротив бургундцев. Здесь собрался цвет английского рыцарства, но в отличие от бургундцев, заранее готовившихся к турниру, английские бойцы были на разномастных конях. Сойдясь вместе, они представляли собой живописное зрелище. Едва кто-то из них появлялся в воротах, зрители взрывались восторженными криками и аплодисментами.

Наконец все участники выстроились в центре арены, и герольды призвали зрителей к тишине. Глашатай прокричал, что бургундцы готовы сражаться с любым из пятнадцати воинов, выступивших против них, и зачитал правила турнира, где говорилось, что оружие должно быть затуплено, нельзя поражать противника ударом ниже щита, а также ранить или убивать его коня.

— А по завершении поединков, — читал далее глашатай, — победитель получит из рук самой королевы нагрудный ковчежец из чистого золота, где хранится бесценная частица животворящего Креста, на котором был распят сам Спаситель.

После этого герольды вереницей покинули арену. Разъехались и рыцари, причем бургундцы направились к северным воротам ристалища, а англичане — к южным. Зрители оживленно шумели, многие заключали пари.

И вот раздался глас трубы, призвавший к тишине. С северной стороны на арену легкой рысью выехал бургундец и остановился, призывно трубя в рог и бросая вызов любому из англичан сразиться с ним. Глашатаи прокричали имя первого бойца:

— Барон Пенсиль де Ривьер!

Зрители, затаив дыхание, следили, кто же откликнется на вызов.

Герцог Глостер, вокруг которого толпилась знать, любезно пояснил:

— Этот сэр Пенсиль неплохой боец. Он ярый враг французского короля и вынужден был бежать из Франции и просить защиты и покровительства у герцога Карла. Однако взгляните, вот и его противник!

В противоположном конце арены появился рыцарь на мускулистом рыжем коне, покрытом ярко вышитой попоной. Блестели богатые доспехи, развевался пышный плюмаж. Горделиво прогарцевав, он занял позицию напротив бургундца.

— Сэр Уильям, благородный барон Стемплтон, воитель под знаком Пеликана. Девиз его…

Но последних слов уже нельзя было разобрать из-за рева толпы. Ведь это был северянин, их земляк, родовитый и грозный феодал.

— Да пошлет небо удачу тебе, наш добрый северный лорд!

— Куда бургундцу до нашего барона!

— Ура! Да здравствует благородный Стемплтон!

Рыцари опустили забрала и по второму звуку трубы взяли копья наперевес. С третьим они дали шпоры коням и бешеным аллюром понеслись навстречу друг другу.

Несколько мгновений над ристалищем висела напряженная тишина. Гулкий удар — и возглас возмущения потряс трибуны. От удара бургундца барон Стемплтон вылетел из седла и, громыхая доспехами, покатился по земле. Его конь с неистовым ржанием продолжал скакать по арене. Отныне по правилам турниров он принадлежал Пенсилю де Ривьеру. Победитель, выдержавший могучий удар, с высоко поднятым копьем пронесся вдоль трибун. Ему аплодировали, но большинство зрителей досадовали из-за поражения своего земляка, которого уносили с поля оруженосцы.

Однако их ждало еще большее разочарование, когда за первым поединком последовали еще три и все они завершились поражением англичан. Турнир едва успел начаться — и такой разгром! Все взгляды с надеждой устремлялись на каждого нового бойца, появлявшегося на ристалище: уж сейчас-то удача улыбнется англичанину. Но эти черные бургундцы вновь и вновь словно шутя выбивали из седла тех, кого Англия считала достойнейшими ратными мужами.

Пятым из бургундцев выступил на поле гордый граф Кревкер.

— О, этот одолеет любого! — сказал герцог Глостер. — Я даже не знаю, найдется ли в Англии воин, способный на равных схватиться с ним.

На этот раз рыцари-англичане долго совещались, пока наконец не выставили бойца. Им оказался Энтони Вудвиль, граф Риверс, — родной брат королевы Элизабет. Получив титул благодаря браку старшей сестры, он вскоре освоился при дворе, держался надменно, однако был предан дому Йорков и слепо повиновался королю.

Сейчас граф восседал на белоснежном коне и, горяча его, приветствовал зрителей. Доспехи миланской работы с золоченым, сверкавшим на солнце шлемом, увенчанным плюмажем из белоснежных перьев, слепили глаза.

Ричард-горбун только выругался, завидев его:

— Нашли кого выставить против Кревкера! Хотя, пожалуй, этот дурень напросился сам. Клянусь Распятием, родичи королевы слишком высокого мнения о себе! Впрочем, скоро мы увидим, как славный Энтони Вудвиль вылетит из седла, и полюбуемся, как его поволокут с поля оруженосцы.

Ричард говорил все это с улыбкой, обращаясь к дамам и вельможам, но слова его были предназначены исключительно для ушей Элизабет. При дворе знали о скрытой вражде между супругой короля и его братом. Ричард не мог простить ей влияния на Эдуарда, ее внезапного возвышения, ее неустанного стремления заполнить двор своими родственниками. И хотя он оставался предупредительным и любезным, Элизабет ни на миг не сомневалась, что Ричард ее ненавидит. Так и сейчас: казалось, она не расслышала слов Ричарда, но вспыхнувший румянец невольно выдал ее гнев. Заметив это, Эдуард решил вступиться за молодого Риверса:

— Ты не прав, Дик. Благородный Риверс, будучи почти ребенком, уже сражался за нашу победу и, несмотря на возраст, говорят, являл чудеса отваги. Поэтому, я надеюсь, сейчас он покажет себя достойным противником.

— Дай-то Бог, братец. Однако о боевых заслугах славного Энтони заговорили, лишь когда он стал графом Риверсом. А раньше до меня доходили только слухи о его посредственности в ратных делах. Безусловно, это ложные слухи, и я не верю гнусной клевете… Хотя и постараюсь не принять близко к сердцу новое поражение соотечественников. — И Ричард глубоко вздохнул, разведя руками.

Он оказался прав. Кревкер с удивительной легкостью вышиб из седла брата королевы. К тому же несчастный Риверс зацепился новомодной гнутой шпорой за стремя, и конь проволок его через всю арену, пока оруженосцы не поймали его в самом конце ристалища.

— Бедный, бедный Энтони, — грустно заметил Глостер, но глаза его блестели. — Может быть, он и не так глуп, как мне казалось. Пасть от удара рыцарственного канцлера де Кревкера почетно даже для брата королевы.

Элизабет резко обернулась.

— Милорд Глостер, отчего же вы, такой прославленный боец, не решились выступить в состязании, в котором рискнул постоять за честь английского оружия даже столь скромный воин, как Энтони Вудвиль?

Ричард мягко улыбнулся в ответ:

— Мне слишком дорога честь английского оружия, чтобы пятнать ее ради забавы, как поступает некий хвастливый граф в этом турнире.

Ричард имел право так говорить. Слава о нем как о непревзойденном мастере конного боя шла далеко.

Королева пожала плечами и повернулась к супругу:

— Боюсь, ваш брат, государь, злится на Риверса по другой причине. И воинская слава тут ни при чем. Добрый Дик просто не может простить Энтони того, что именно ему отдала предпочтение красавица Элеонора Ховард.

Это было прямое оскорбление. О неудачном ухаживании Глостера за юной Элеонорой осмеливались говорить только шепотом. Придворные испуганно примолкли. Но никто никогда не видел Ричарда в гневе.

— Что поделать, ваше величество, — грустно улыбнулся он. — Не все женщины под небесами веселой Англии настолько благоразумны, чтобы отказываться от любви ради человека королевской крови.

После этих слов водворилась гробовая тишина. При дворе опасно было даже намекать на то, что некогда Элизабет отказывала королю, отдавая предпочтение неизвестному рыцарю из Пограничья. Эдуард при этом впадал в бешенство и был способен на любую жестокость. И хотя его прежний соперник Филип Майсгрейв находился при дворе и королева даже сама сосватала ему богатую наследницу из рода Перси, Эдуард все равно ревновал, ревновал бешено, как истеричный ребенок, а любое напоминание о старом звучало для него оскорблением, равносильным пощечине.

И сейчас эту пощечину он получил от младшего брата. Лицо Эдуарда стало белее горностаевого меха на его плечах. Он медленно повернулся к Глостеру. Никто не ведал, что сейчас произойдет, и никто уже не следил за ристалищем, где ожидал своего соперника бургундец Людовик де Бов.

И тут глашатай выкрикнул имя, от которого вздрогнули все, кто находился под королевским навесом.

— Благородный сэр Филип Майсгрейв, воитель под знаком Бурого Орла. Девиз рыцаря — «Сильный в полете».

Зрители приветствовали сэра Филипа. Он был шестым из англичан, выезжавших сегодня на траву ристалища. Пять предыдущих потерпели поражение.

Едва сэр Майсгрейв появился на поле, внимание короля, королевы, Глостера и окружавшей их знати оказалось прикованным к нему. Рыцарь не спеша поехал вдоль трибун. Под ним медленно, почти лениво, выступал высокий гнедой жеребец, укрытый длинной попоной, отделанной серебристыми кистями. Латы рыцаря были простыми, но прекрасной работы. Опущенное забрало скрывало его лицо, а шлем венчали темно-коричневые длинные перья.

— Ваш протеже, королева, — процедил король.

Это было действительно так. Когда выбирали достойнейших бойцов, королева отдала свой голос за Бурого Орла. Глядя прямо в глаза Эдуарду, она твердо заявила, что всем жителям Чевиотских гор по обе стороны англо-шотландской границы известно, какой великолепный воин сэр Майсгрейв. Весь Нортумберленд наслышан о его доблести, и она смело может за него поручиться.

По первому зову труб рыцари заняли боевую позицию. Второй сигнал заставил их напрячься. Но едва раздался третий, как оба противника, сжав бока коней и отпустив поводья, сорвались с места. Набирая скорость, они понеслись навстречу друг другу, чтобы сойтись в самом центре ристалища.

В следующий миг трибуны потряс слитный вопль. Людовик де Бов был опытным бойцом. Его удар, нанесенный по всем правилам, пришелся прямо в щит Майсгрейва и был так силен, что тот треснул. Но в то же мгновение он получил от английского рыцаря столь мощный удар копьем в голову, что мир вокруг него вспыхнул алым пламенем и бургундец, взмахнув руками, вылетел из седла. Филип Майсгрейв проскакал дальше.

Волна восторга захлестнула зрителей. На трибунах неистово кричали, свистели, в воздух взлетали шапки и колпаки. Простолюдины плакали и обнимались. Это была первая победа, особенно желанная после стольких разочарований.

Рыцарь кружил по арене, осыпаемый цветами. Он опустил копье, приветствуя дам, но не поднял забрало.

Тот же порыв охватил и знать. Лорды, духовенство, придворные шумели, топали ногами и аплодировали так же, как и простолюдины. Сам король в первый миг не удержался и, вскочив с кресла, зааплодировал.

Ричард Глостер кричал:

— Браво, Бурый Орел! Браво, сэр Филип!

Элизабет счастливо улыбалась: все разрешилось так просто. Повернувшись к мужу, она сказала:

— Нэд, я так люблю, когда ты смеешься!

Король поцеловал ее ладонь. А Ричард-горбун вновь кричал:

— Да здравствует Филип Майсгрейв! Да сопутствует тебе удача в бою и в любви, герой!

Ричард был весел. Но бог весть почему улыбка покинула уста короля. Откинувшись в кресле, он подал знак распорядителю турнира, чтобы состязания продолжались.

Вновь зазвучала медь, заглушая людской гомон. И хотя зрители еще горячились, обсуждая на редкость красивый поединок, однако многие уже с нетерпением поворачивались к арене, ожидая новых игрищ.

Рыцари-бургундцы толпились у северных ворот. Теперь их было четверо, и они были явно обескуражены победой неизвестного им рыцаря. Посоветовавшись, бургундцы выслали на арену непобедимого графа Кревкера. Сейчас им нужна была только победа, чтобы хоть как-то умерить пыл англичан.

Зрители, затаив дыхание, следили за тем, кто же выйдет сражаться с бургундцем. Наконец английский рыцарь появился на арене. Это был оксфордширец Саймон Селден. Он считался превосходным бойцом, и недаром его пригласили издалека постоять за честь старой доброй Англии, невзирая на то, что еще совсем недавно он был на стороне Ланкастеров. Но увы! Его также ожидало поражение. И хотя Кревкер пошатнулся в седле от его удара, сам Селден опрокинулся на круп коня, потеряв стремя, а это считалось поражением.

Потом Жак Савойский, Пенсиль де Ривьер, Антуан де Курси и тот же Кревкер красиво, словно играючи, вывели из строя четверку англичан. Зрители приуныли. Правда, они аплодировали воинскому искусству заморских гостей, но настроение их вновь упало. Долгожданный день вместо обещанной радости принес лишь чувство горечи и досады. Поговаривали, что, видимо, упал воинский дух в старой Англии, раз не находится того, кто мог бы достойно проучить бургундцев.

Впрочем, щадили только Майсгрейва, ибо он один сегодня не ударил в грязь лицом. Сэр Филип стоял возле ворот, из которых выезжали его соотечественники. С ног до головы закованный в латы, он напоминал скорее статую из литой стали, нежели существо из плоти и крови. Насколько можно судить о человеке в доспехах, он был неплохо сложен: могучий в плечах, длинноногий, стройный в талии и бедрах.

По правилам турнира Майсгрейв мог продолжать участвовать в состязаниях, и многие возлагали надежды на его выход. И когда рыцарь направился к своему коню и легко, словно не ощущая тяжести доспехов, не касаясь стремени, вскочил в седло, зрители довольно загудели.

Он выехал на ристалище, когда у противоположной трибуны гарцевал, трубя в рог, Жак Савойский. На груди у сэра Филипа, чтобы не стеснять движений, был подвешен щит с его гербом — парящий орел на лазурном поле. Ветер вздымал его плащ из коричневого бархата.

Герольды, протрубив, провозгласили имена бойцов, и они заняли положенные места. На трибунах подбадривали Филипа Майсгрейва:

— Покажи ему, Фил, чтоб не слишком зазнавался!

— Хоть ты проучи бургундцев!

— Благослови тебя Господь, голубчик!..

По сигналу рыцари понеслись навстречу друг другу, сшиблись на огромной скорости посередине арены, и вмиг выбитый из седла Жак Савойский кубарем покатился по земле.

Трибуны взорвались восторженными криками. Вторая победа! Бурый Орел — великий боец!

Король покосился на супругу. Леди Элизабет улыбалась и хлопала в ладоши. Это выглядело естественным. Но Эдуард знал, какие чувства вызывают в женских сердцах победители, и в душе у него саднило.

Королева мгновенно перехватила взгляд супруга. Она давно научилась улавливать любые оттенки его настроения и теперь по вскользь брошенному взгляду, по изгибу капризных губ определила, что зрелище побед Майсгрейва отнюдь не радует короля. С невозмутимым видом Элизабет обратилась к супругу:

— Возлюбленный повелитель, вы только взгляните, как радуется победе Майсгрейва его жена, леди Меган.

Рукой в длинной перчатке она указала в сторону одной из трибун. Там, среди нарядных дам и девиц, стояла на скамье, чтобы лучше видеть, и бурно рукоплескала кареглазая молодая женщина в остроконечном головном уборе. Кружева обрамляли ее пухлые щеки, а рыжий мех шубки топорщился на животе: леди Меган ждала первенца.

— Не правда ли, я подыскала Филипу очаровательную супругу? — заметила Элизабет.

Эдуард криво усмехнулся:

— Если не ошибаюсь, Майсгрейвы всегда были бедны, а теперь Бурый Орел породнился с могущественными Перси и получил в приданое и земли, и деньги.

Королева засмеялась.

— Поистине так. Но разве Майсгрейв не заслужил награды? Он храбро сражался за Белую Розу.

Элизабет произнесла все это весело, ровным голосом, и это успокоило Эдуарда, который вновь принялся следить за ристалищем. Но то, что там происходило, не смогло его порадовать.

После каждой победы Майсгрейва бургундцы с новой силой сокрушали англичан. Король испытывал острое раздражение. Их было пятнадцать, лучших из лучших, тщательно отобранных для турнира. Однако недаром накануне Кревкер, посмеиваясь, сказал, что он со своими соотечественниками готов помериться силами хоть со всей Англией. И хотя бургундцы действительно считались лучшими воинами в Европе, подобного разгрома никто не ожидал. Когда из пятнадцати англичан осталось только двое, Эдуард вдруг рассвирепел:

— Клянусь Всевышним, Дик, не кажется ли тебе, что нам самим необходимо облачиться в доспехи и сразиться с бургундцами?

Холодный взгляд Глостера отрезвил его.

— Конечно, воля ваша, мой повелитель. Но не забывайте, что Кревкер не только искушенный рыцарь, но и тонкий дипломат. Он никогда не решится повергнуть наземь родича и союзника своего герцога. Но, клянусь кровью Христовой, с кем бы я действительно хотел помериться силами, так это с Майсгрейвом. Кто бы мог подумать?.. Взгляните-ка, этот Бурый Орел снова садится в седло!

В самом деле, на южной стороне ристалища показалась фигура конного рыцаря. Поняв, что Майсгрейв вновь собирается сражаться, зрители приветствовали его шквалом рукоплесканий.

На этот раз противником сэра Филипа оказался Пенсиль де Ривьер. Граф Кревкер сам рвался сразиться с рыцарем Бурого Орла, однако был черед сэра Пенсиля, и тот ни за что не желал его уступить. Держась за стремя де Ривьера, Кревкер что-то настойчиво советовал ему. Тот кивал, но разнесся звук труб, и граф удалился. Опустив забрала, рыцари во весь опор понеслись навстречу друг другу и сшиблись, скрестив древки длинных копий.

Сэр Филип, упершись ногами в стремена и слегка откинувшись в седле, даже не пошатнулся под натиском Пенсиля. Его же удар был столь силен, что бургундец выпустил копье. Конь де Ривьера, не устояв, рухнул на землю вместе с седоком, и оба скрылись в облаке пыли.

Когда сэр Филип, ставший любимцем публики, покидал арену, он был весь усыпан лепестками цветов, а на острие его копья развевались шарфы, вуали и платки, которые восхищенные зрительницы, сорвав с себя, бросали победителю.

Следующим на ристалище выехал юный Антуан де Курси. Он был менее опытным бойцом, чем остальные бургундцы, и очень гордился тем, что сражался сегодня на равных с ними. Теперь же, подняв забрало, он со спокойным любопытством разглядывал остановившегося напротив него последнего из бойцов-англичан, еще не принимавшего сегодня участия в схватках.

Это был Мармадьюк Шенли, угрюмый барон из Нортгемптоншира. Он выехал на арену на могучем пегом коне, в испанских доспехах с золотыми насечками, с его шлема свисало дорогое павлинье перо. В прошлом барон попеременно сражался на стороне то Белой, то Алой Розы и, говорят, благодаря такой тактике сколотил немалое состояние. Но как бы то ни было, он считался отличным воином, и сейчас ему предстояло показать свое искусство.

Зрители притихли, ожидая начала поединка. Отчетливо слышались только глухой топот и сдавленный храп коней. Наконец противники встретились. Молодой бургундец метил прямо в шлем барона, но тот чуть отклонился в седле и с такой силой поразил противника, что щит того разлетелся на куски. Удар пришелся в открывшийся корпус бургундца, острие копья пробило латы, подкольчужницу и вонзилось в грудь рыцаря. Взмахнув руками, Антуан де Курси с отчаянным воплем рухнул на траву.

Публика вскочила с мест. Поверженный рыцарь неподвижно лежал на арене. Из груди его торчал обломок копья. С трибун доносились разрозненные крики, рыдания женщин. Одна из фрейлин королевы даже лишилась чувств. Мужчины спорили: одни говорили, что это простая случайность, какие порой происходят на турнирах; другие требовали проверить оружие барона Шенли; третьи считали, что хвастливым бургундцам досталось поделом. Несмотря на всеобщее смятение, большинство зрителей были довольны. Кровь, пролившаяся на турнире, придавала зрелищу остроту.

Между тем маршалы турнира проверили копье сэра Мармадьюка. Убедившись, что оно затуплено как полагается, они объявили происшедшее несчастной случайностью и, когда оруженосцы унесли бездыханное тело Антуана де Курси, дали знак продолжать состязания.

Как только волнение улеглось, герольды возвестили, что доблестный граф де Кревкер готов отстаивать честь Бургундии против двух английских рыцарей. Ему было предоставлено право самому выбрать, с кем сразиться. И какое-то время Кревкер медлил. Он уже давно желал помериться силами с Филипом Майсгрейвом, ну а с Шенли ему просто хотелось поквитаться за гибель молодого де Курси. Наконец граф сделал выбор. И когда отзвучали трубы, зрителям стало ясно, что сейчас произойдет поединок между Кревкером и их любимцем — Бурым Орлом.

Трибуны оживились, а оба рыцаря сменили коней и вооружились новыми копьями. Неожиданно воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в дальнем конце поля расплакался ребенок.

Некоторое время рыцари стояли совершенно неподвижно, затем тронули поводья, постепенно набирая скорость, и вот уже лошади понеслись бешеным галопом. Удар!..

Те, кому посчастливилось присутствовать на Йоркском турнире, потом будут долго рассказывать о том, как рыцари с грохотом сшиблись в центре арены, как их копья разлетелись в щепки до самых рукоятей, а кони взвились на дыбы, едва не рухнув и не подмяв под себя всадников. Однако оба бойца удержались в седлах и, справившись с лошадьми, разъехались в разные концы ристалища.

На трибунах бушевали страсти. Зрители ревели — кто от восторга, кто от досады. Их любимец Майсгрейв не победил, но что за поединок разворачивался перед ними!

Рыцари с противоположных сторон ристалища пристально вглядывались друг в друга. Гордый граф был обескуражен, встретив такой мощный отпор противника; Майсгрейв, в свою очередь, убедился, что недаром слава о непобедимости Кревкера достигла самых отдаленных уголков Европы.

Маршалы-распорядители не могли определить, кто же из сражавшихся показал себя лучшим бойцом. Не в силах решить, на чьей стороне победа, они послали пажа к королю с вопросом: не повторить ли поединок?

— Разумеется! — воскликнул Эдуард. Он пылал азартом, и ему не терпелось узнать, кто же в конце концов уступит.

Ричард Глостер наклонился к брату:

— Ваше величество, не приелись ли вам эти однообразные конные схватки? Вот бой на мечах, палицах или же… — Он выдержал паузу. — Пусть они сразятся на секирах…

Эдуард ухмыльнулся. Кому не ведомо, что боевая секира — излюбленное оружие графа и владеет он им безупречно. Не было случая, чтобы в бою на секирах он не показал себя подлинным виртуозом. Однако отдать такое распоряжение значило просто подыграть Кревкеру. Поэтому король промолчал, раздумывая.

В душе он желал победы англичанину, но, с другой стороны, этот Майсгрейв раздражал его, и было бы досадно, если бы главный трофей достался именно ему. К тому же, как политик, король сознавал, что для дружбы с Бургундией лучше, чтобы канцлер Кревкер одержал верх.

— Пусть поединок продолжится на секирах!

Слова короля передали лордам-распорядителям, и они объявили их во всеуслышание. Это было неожиданностью. Произошло некоторое смятение, но граф Кревкер, о чем-то напряженно размышлявший, внезапно поднял руку и попросил слова. К нему поспешили герольды, а когда они вернулись, лица их выражали недоумение.

— Граф Филипп де Кревкер де Корде отказывается продолжать борьбу и признает себя побежденным, — передали они.

Король, Глостер и придворные ошеломленно переглянулись.

— Клянусь мессой… Что это значит? — воскликнул Эдуард.

— Граф Кревкер полагает, что не сможет устоять в следующем поединке против Бурого Орла.

— Да, но секиры…

Не договорив, король растерянно поглядел на брата:

— Ведь он непобедим на секирах?..

Глостер пожал плечами:

— Возможно, Кревкер и в самом деле не рискует бороться против Майсгрейва… Но, скорее всего, этот бургундский петух сообразил, что мы идем ему навстречу и просто подсовываем победу.

Несколько мгновений Эдуард смотрел на брата, а затем лицо его вспыхнуло и он опустил взгляд. Король снова пошел на поводу у Ричарда, пытался подыграть Кревкеру! Граф — истинный рыцарь и, разумеется, отказался от нечестной победы, от этой подачки, брошенной из королевской ложи. Глядя в землю, Эдуард глухо произнес:

— Что ж, объявите волю бургундца. Майсгрейв победил.

Когда смысл сказанного дошел до трибун, там загудели, как пчелиный рой. Кто-то изумленно хлопал себя по бокам, кто-то сокрушался, что лишен такого зрелища, как поединок на боевых секирах между столь блистательными противниками; были и такие, кто понял Кревкера, — они рукоплескали графу. Но уже в следующий миг трибуны громогласно чествовали победителя турнира — Филипа Майсгрейва.

Эдуард также беззвучно похлопал. Он был недоволен. Порой он украдкой поглядывал на Элизабет, желая узнать, как она относится к триумфу северного рыцаря. Однако королева оставалась невозмутимой.

— Майсгрейв победил, — спокойно констатировала она. — Видите, государь, я была права, рекомендовав его.

В это время к королю с поклоном приблизился один из герольдов и доложил, что барон Шенли не удовлетворен исходом турнира и просит высочайшего разрешения вызвать на бой победителя.

Эдуард воспрянул духом:

— Да-да, разумеется! Мы обязаны дать возможность помериться силами всем участникам рыцарских состязаний.

И вновь прозвучал сигнал. Сэр Мармадьюк высился как статуя с нацеленным на противника копьем. На груди рыцаря закрепили щит с гербом — на алом поле черная голова тура и девиз, состоящий всего из двух слов: «Я иду». Филип Майсгрейв, едва успевший прийти в себя после боя с графом Кревкером, сменил коня и принял из рук оруженосца новые копье и щит. Конь под ним плясал и горячился, так что рыцарю с трудом удавалось сдерживать его. Но вот смолкли трубы, соперники стали сближаться. И тут произошла неожиданность.

Новый конь Майсгрейва, чего-то испугавшись, буквально за секунду до столкновения заржал и, не слушаясь узды, круто отпрянул в сторону. Барон Шенли без промедления воспользовался этим и с силой ударил противника копьем. Каким-то чудом Майсгрейв сумел парировать жестокий удар, но зашатался в седле.

Со всех сторон поднялся такой шум, что рыцари, расходившиеся по краям поля, не слышали даже топота конских копыт. Доносились вопли:

— Святой Георгий, слыханное ли дело, чтобы рыцарь так поступал!

— Повторить поединок!

— Это бесчестье!

— Шенли действует как паршивая свинья!

— Повторить поединок!

Маршалы не знали, на что решиться. По правилам верх одержал барон из Нортгемптоншира, но толпа была на стороне Филипа Майсгрейва. Да и сами судьи полагали, что хотя и позволительно использовать промахи соперника, однако сэр Мармадьюк повел себя в высшей степени неблагородно.

Крики на трибунах перешли в сплошной рев. Зрители топали ногами, богохульствовали, вскакивали с мест, свистели. Наконец король нехотя подал знак повторить поединок.

Запели трубы, и зрители, поняв, что поединок будет повторен, приветствовали решение Эдуарда радостными криками. Но со вторым сигналом воцарилась мертвая тишина.

Барон Шенли сидел неподвижно, и лишь те, кто находился неподалеку, слышали, как он сквернословит под забралом. Майсгрейв же пребывал в молчании, и трудно было понять, как он оценивает случившееся.

Последний сигнал трубы — и рыцари рванулись навстречу друг другу. Топот коней, комья земли из-под копыт… Удар! Филип Майсгрейв снова пошатнулся в седле под напором Шенли, но в ответ нанес такой удар по забралу противника, что застежки лопнули, шлем раскололся, а сам барон, потеряв равновесие, мешком скатился с коня.

В ту же минуту герольды объявили Майсгрейва победителем и восславили его имя.

Ричард Глостер развел руками:

— Ну что ж, рыцарь славно бился и по праву заслужил почести. К тому же доспехи и кони побежденных также достанутся ему. Впрочем, довольно об этом. Поговорим, государь, о предстоящем пире et sic de caeteris[4].

Однако Эдуард лишь досадливо отмахнулся. Он обводил взглядом ликующие трибуны, прекрасных дам, посылавших Майсгрейву воздушные поцелуи, и не решался даже взглянуть на Элизабет. В глубине сердца Эдуард проклинал победу Майсгрейва.

Победитель, приветствуя зрителей, по обычаю объезжал ристалище. Описав последний круг, он придержал коня у королевской ложи. Спешившись и передав повод подбежавшему пажу, Майсгрейв сделал несколько шагов вперед. Теперь он стоял у подножия лестницы, ведущей на королевский помост.

Эдуард поднял руку, и публика постепенно смолкла. Король начал приветственную речь, слова лились легко и непринужденно, нисколько не выдавая его чувств.

Затем пришел черед Элизабет. Величественно выпрямившись, она приняла из рук архиепископа Йоркского тонкой работы ковчежец на золотой цепи и сошла по ступеням. Стоявший внизу рыцарь преклонил колено. Грянула музыка, и королева остановилась. Ветер развевал длинное покрывало на ее высоком головном уборе, волновал мех на плечах.

Коленопреклоненного рыцаря окружили дамы из свиты королевы и сняли с него шлем, обнажив голову с прилипшими мокрыми прядями. С утомленного лица рыцаря на Элизабет смотрели печальные синие глаза.

Королева замерла. Что-то случилось с ней в этот миг. В глазах Филипа не было укора — лишь тоска и нежность. С того часа, когда она сделала свой первый шаг к короне, они никогда не стояли так близко друг к другу. Элизабет либо избегала его, либо беседовала с ним в присутствии многочисленных свидетелей, держась на приличествующем ее положению расстоянии.

«Пресвятая Дева Мария, что со мной?» Усилием воли она заставила себя сделать шаг и надеть на кольчугу Филипа сверкающий ковчежец.

— Ты достоин награды, сэр рыцарь! — громко произнесла она и, помедлив немного, добавила: — Поистине ты заслужил ее. Так пусть же сия святыня хранит тебя от всех напастей.

Рыцарь молча склонился и поцеловал руку королевы. Она же, не промолвив ни слова, повернулась и стала торопливо подниматься в свою ложу.

Опустившись в кресло, она весело и беззаботно улыбнулась королю. Элизабет вновь владела собой. В конце концов, ее чело венчает корона Англии, а Филип всего лишь один из ее подданных.

Эдуард не сводил с прекрасной королевы испытующего взгляда. Однако его супруга держалась беспечно, может, даже чересчур беспечно.

«Если король заметил мое замешательство, он найдет способ погубить Филипа», — напряженно улыбаясь, думала она. Весь остаток дня, пока продолжались торжества, и позднее, на пиру, когда Филип как победитель восседал за одним столом с коронованными особами, Элизабет ощущала напряжение и все время внушала себе, что ее и Майсгрейва ничто более не связывает.

Однако поздно ночью, когда король уснул, обняв ее властным и нежным жестом, она вдруг беззвучно расплакалась. Слезы лились и лились из ее фиалковых глаз, но облегчение не наступало. Ибо она бесконечно устала от постоянной лжи и притворства, от того, что жизнь ее одинока и нет в ней места прежней радости.

2

Королева вспоминает

Весна началась скверно. Дождь, туман, потом опять дождь. Дороги совсем раскисли, и король, решивший было отправиться в Лондон, вынужден был отложить отъезд.

А дождь все не переставал. Утихая к вечеру, он начинал шуметь ночью, а затем весь день моросило до новых сумерек. Река Уз в городе поднялась, почти скрыв быки моста, улочки Йорка были затоплены, и по ним можно было пробираться лишь на ходулях. Утки и гуси, шумно гомоня, плавали по этим новым каналам, а бездомным и нищим надолго пришлось забыть, что такое сухая постель и одежда. Над потемневшим от влаги городом, под низким свинцовым небом глухо звучали колокола церквей и соборов.

В старом замке Йорков было промозгло и неуютно. Не спасали и беспрерывно топившиеся камины. Праздники закончились, и под сумрачными сводами дворца воцарилась тоскливая тишина. Придворные скучали, собираясь небольшими группами у огня, — зевая, они пересказывали сны и всем надоевшие истории. Король был озабочен дурными вестями, которые то и дело доставляли забрызганные грязью гонцы, и почти каждый вечер задерживался в Совете. Элизабет большей частью была предоставлена самой себе и проводила время в молитвах.

В этот вечер она, как обычно, удалилась в свою молельню и, преклонив колени перед резным аналоем, долго молилась, опершись на него и опустив лицо на скрещенные пальцы рук. Ее высоко зачесанные волосы покрывала легкая белая вуаль, и лишь у висков виднелись уложенные вдоль щек пышные золотые пряди. Платье из темного бархата закрывало шею королевы до самого подбородка, а на указательном пальце левой руки мягко светился крупный алмаз голубой воды. Прекрасные фиолетовые глаза королевы были опущены, а губы беззвучно шевелились.

Наконец она легко вздохнула и обвела взглядом молельню. На выбеленных известью, пропахших сыростью стенах не было ничего, кроме большого темного распятия. Королева долго вглядывалась в скорбное тонкое лицо Спасителя, обрамленное терновым венцом.

— Господи Иисусе! — внезапно произнесла она. — Дай мне силы устоять перед искушением!

Голос отдался эхом под высоким сводом. Элизабет вздрогнула и торопливо оглянулась. Но все было тихо, и она, дважды осенив себя крестным знамением — широко, всей ладонью, — вышла.

В коридоре двое пажей, дожидаясь ее, играли в кости, но, едва зашуршало платье королевы, сразу подскочили. Один набросил ей на плечи полудлинную накидку из черно-бурой лисы — по коридорам замка гулял пронизывающий ветер, — другой, выхватив из подставки в стене факел, пошел впереди, освещая путь ее величеству. Колеблемое сквозняком пламя отбрасывало на темные стены перехода причудливые тени.

Королева пожелала видеть дочь.

Маленькой принцессе были отведены самые уютные комнаты в замке. Ни смрада, ни копоти, полы устланы коврами, жарко натоплены камины, в воздухе витают ароматы восточных благовоний. Как только Элизабет вошла, несколько придворных дам поднялись ей навстречу. Сделав знак, чтобы они оставались на местах, королева подошла к ложу дочери. Это было монументальное сооружение на подиуме, куда вели пять ступеней. С потолка тяжелыми складками свисал парчовый балдахин, поддерживаемый вырезанными из черного дерева фигурами геральдических животных. Между ними, в золоченой колыбели, среди атласа и кружев виднелось крошечное личико принцессы.

Королева отвела ажурную кисею полога и склонилась над дочерью:

— Как она сосала? Не капризничала ли?

Полногрудая кормилица всплеснула руками:

— О нет, ваше величество, как можно! У принцессы отменный аппетит.

Поправляя оборки в колыбели, королева разглядывала дочь.

«До чего похожа на Эдуарда!»

Элизабет редко бывала здесь. Соблюдение этикета, торжественные приемы, аудиенции, празднества и уверенность в том, что за девочкой прекрасный уход, удерживали ее в отдалении. Когда же она заходила к дочери, то буквально не знала, куда себя деть. Эти няньки и прислужницы, хлопочущие вокруг, снующие туда-сюда со стопками белья пажи — все они стояли ближе к принцессе, нежели ее царственная мать. Элизабет брала малютку на руки, и ей казалось, что она видит в глазах окружающих некоторый испуг и ревность. Этот ребенок принадлежал им, они отвечали за него, и приход нарядной холодной женщины тревожил их.

Иное дело — двое ее сыновей от первого брака. Элизабет сама нянчилась с ними, пеленала, кормила и купала их и, может, поэтому испытывала к ним куда больше материнских чувств. И сейчас тоска по мальчикам не давала ей покоя. Хотя они и жили в Йорке, но отведенный им особняк находился на другом конце города, и, если она начинала чересчур часто туда наведываться, Эдуард ясно давал понять, что недоволен этим.

Королева коснулась губами лба спящей принцессы. «Дитя, рожденное у трона, его будущее обеспечено. А вот о мальчиках следует позаботиться уже сейчас».

Кутаясь в меховую накидку, Элизабет вышла и без особой цели двинулась вдоль сводчатого коридора. Встречавшиеся ей по пути придворные и слуги склонялись в поклонах, дамы низко приседали.

Королева не обращала на них внимания. Она думала о том, что ее младший, Ричард, с возрастом все больше становится похож на Филипа Майсгрейва и вскоре это ни для кого не будет тайной. Когда мальчик родился, она и сама точно не могла сказать, кто его отец, но теперь… Она видела, что у маленького Ричарда, так же как и у Филипа, начали виться волосы, все яснее проступало сходство в разрезе глаз, линии бровей и переносицы. Она трепетала всякий раз, замечая это, и молила небо, чтобы ничего не открылось. Не приведи Пречистая, если Эдуард догадается! А проклятый горбун Глостер, словно чуя что-то, уделяет ее младшему столько внимания!

Недавно он сказал, что когда мальчик вырастет, то станет столь же славным воином, как и сэр Филип Майсгрейв. При этом он с улыбкой взглянул на Элизабет, и у нее оборвалось сердце. Правда, имя Майсгрейва сейчас у всех на устах. Это бесит короля и заставляет трепетать королеву. О Филип!..

Элизабет оказалась перед бесшумно отворившейся высокой двустворчатой дверью с коваными украшениями и ступила в обширный зал. Это было высокое помещение, разделенное на центральную и боковые части двумя рядами массивных колонн, словно в храме. Потолки и арки имели форму полукруглых сводов. Несмотря на то что в дальнем конце зала в гигантском камине пылала целая груда дров, в углах и в вышине зала стоял почти сплошной мрак.

Неподалеку от огня были расставлены резные кресла и скамьи, где королеву ожидало около десятка дам. В такие хмурые пустые вечера им вменялось в обязанность развлекать свою повелительницу, однако сейчас Элизабет была не склонна выслушивать их болтовню и жестом отослала всех.

В мутные ромбы оконных переплетов барабанил дождь, гудел огонь в камине. Откинув голову на спинку кресла, королева вглядывалась в узор резьбы на каминной доске. Но мысли ее были далеко. Несколько минут спустя с ее уст сорвались слова:

— Пресвятая Дева, но почему он не возвратится в свой Нейуортский замок? Его присутствие здесь словно нестерпимый укор. К тому же король не выносит его, а я вся трепещу.

Между бровями королевы пролегла скорбная складка. Она думала о том, что после турнира король вынужден был против своей воли осыпать былого соперника милостями, оказывать ему всяческое внимание, однако не мог побороть неприязни и держался с Майсгрейвом холодно и сухо. И хотя сэр Филип вел себя безукоризненно, во всем выражая покорность монарху, Эдуард ломал голову над тем, как под благовидным предлогом отделаться от первого рыцаря королевства.

Однажды после мессы, прямо в соборных вратах, он подозвал его и завел беседу о положении на границе с Шотландией, особенно интересуясь тем, хорошо ли укреплен Нейуорт-холл. Филип, помедлив, поднял на Эдуарда спокойный взгляд и невозмутимо произнес:

— Мой замок неприступен. Но, если король приказывает, я оставлю двор и удалюсь в свои владения.

Эдуард опешил. Отдать подобный приказ Майсгрейву означало выказать ему опалу, а теперь, когда он первый рыцарь Англии и к тому же ничем себя не запятнал, это невозможно, ибо повредит славе самого Эдуарда и вызовет неудовольствие всего английского рыцарства. Оставалось, сжав зубы, терпеть подле себя бывшего соперника. Масла в огонь подливал и Глостер, который беспрерывно превозносил заслуги Филипа и оказывал ему непомерные почести.

Элизабет видела, как ловко горбун держит короля в постоянном напряжении. Она чувствовала, что Эдуард готов попрекать ее Майсгрейвом. Теперь ей все время приходилось быть настороже, чтобы не попасть впросак, не вызвать малейшего недовольства короля и не навредить Филипу. А тут еще эта бог весть откуда нахлынувшая тоска, эта возвратившаяся былая нежность…

Элизабет перевела дыхание и поудобнее устроилась в кресле. В камине шипели сосновые корневища. Королева глядела на роящиеся язычки огня, и в памяти ее вставали отблески совсем иного пламени.

Она вспомнила, как после большой охоты, из тех, что устраивал отец в их старом Вудвиль-холле, ночью вдруг занялся пожар и они с няней Бриджит оказались отрезанными от выхода из своей спальни. Маленькая Элизабет и ее нянька забились в угол, задыхаясь от гари, и молились, решив, что настал их последний час.

Кругом уже все было объято пламенем, но вдруг из дыма возник подросток с вьющимися волосами и, перекинув Элизабет через плечо, понес по готовой рухнуть лестнице вниз. Визжащая нянька бежала следом, высоко подобрав длинные юбки. Вокруг рушились потолочные балки, тлели ступени, и от жара, казалось, лопается кожа.

Элизабет потеряла сознание, а когда пришла в себя, почувствовала, что ее овевает ночная прохлада. Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на траве, а их сосед, рыцарь Джон Майсгрейв, подсунув ладонь под ее голову, смачивает ей губы холодным сидром. Вокруг толпились освещенные отблесками пожара люди. Кое-кто причитал. Ее отец, сэр Ричард Вудвиль, сидя рядом, плакал навзрыд, не стесняясь слез.

Приподняв голову, Элизабет взглянула на усевшегося поодаль на куче домашней утвари своего спасителя. Казалось, среди всеобщей сутолоки и паники этот мальчик один оставался спокоен. Он сидел, обхватив колени руками, и беспечно жевал соломинку. Ему было в ту пору тринадцать лет, ей — десять. Он был не по годам рослым и крепким подростком и не раз уже брал в руки оружие при набегах шотландцев, она же была всего лишь хрупкой маленькой девочкой, уже тогда столь обворожительной, что местные крестьяне почитали ее феей.

Элизабет давно знала Филипа, часто встречала его в церкви и на окрестных холмах, где он порой охотился с отцом. А теперь этот подросток спас ее от мучительной смерти.

События той ночи отчетливо врезались в память Элизабет. Она узнала, что ее мать и новорожденная сестренка сгорели в старой башне, так как крыша там сразу же рухнула и никого не удалось спасти. Погибли и другие люди, а сгоревших жилых и хозяйственных построек, амбаров и хлевов было не счесть.

Лето тогда выдалось на редкость сухое, и пламя распространялось с ураганной скоростью. В панике мало что успели спасти, и гордый Ричард Вудвиль, богатый нортумберлендский тан[5], с тоской взирал на груды обгоревших развалин — все, что осталось от его обширного поместья.

Потрясенный горем рыцарь плохо понимал, что происходит вокруг. Он будто оцепенел в отчаянии, а гости сэра Ричарда спешили покинуть дымящееся пепелище, проклиная столь печально окончившееся празднество. День начинался хмурый и ветреный, воздух был пропитан гарью. На развалинах копошилась челядь рыцаря, подбиравшая кое-что из уцелевшего, тут же толклись крестьяне из соседних деревень и какие-то подозрительные бродяги.

Единственным человеком, не потерявшим головы, оставался отец Филипа — сэр Джон Майсгрейв. Элизабет все время видела мелькавшую повсюду его крепкую рослую фигуру. Он отдавал распоряжения грузить на телеги спасенное имущество и отправлять его в другой дом Вудвилей — старый, почти нежилой Уорнклиф, — следил за тем, чтобы люди сэра Вудвиля отгоняли прочь охочих поживиться на пепелище, велел перегнать в ближайшее аббатство уцелевший скот рыцаря.

Решив, что старый Уорнклиф, расположенный в болотистой низине, станет не самым лучшим прибежищем для детей сэра Вудвиля, он отправил Элизабет, ее младших братьев и сестер в свой замок Нейуорт, а самому рыцарю дал совет какое-то время провести в стенах соседнего аббатства, успокоиться, а уж затем приступать к восстановлению разрушенного.

Так Элизабет оказалась в Нейуорте, или, как прозвали замок Майсгрейвов местные жители, в Гнезде Бурого Орла.

Нейуорт — громоздкое сооружение из серого камня, расположенное на высокой скале, — действительно походил на орлиное гнездо. Хозяйкой в нем была прелестная француженка, леди Бланш Майсгрейв, которую сэр Джон привез из-за моря, где сражался еще под знаменами герцога Бедфорда. Эта живая и остроумная женщина окружила маленьких сирот теплом и заботой. Элизабет, которой и собственная мать не уделяла столько внимания, привязалась к леди Бланш. Сдружилась она и с ее сыном Филипом.

Поначалу мальчик с опаской и осторожностью относился к этой светловолосой большеглазой девчонке. Он считал себя уже взрослым, проводил время с ратниками отца или на конюшне. Однако Элизабет повсюду следовала за ним, и в конце концов нелюдимый подросток привык к ней. Они вместе бегали по массивным зубчатым стенам замка, ходили в лес по грибы, ловили в ручье форель. Элизабет была спокойным, вдумчивым ребенком, и им было хорошо вдвоем.

Однажды во время трапезы, когда Филип отрезал от жирного каплуна лучшие куски, подкладывая их в тарелку своей подружки, леди Бланш сказала, обращаясь к супругу:

— Мне нравится Элизабет Вудвиль. Было бы славно обручить их, чтобы они никогда не разлучались.

При этих словах Филип покраснел, а Элизабет, сразу оживившись, радостно захлопала в ладоши и засмеялась:

— Вот и славно! Вот и славно! Я бы тогда всегда жила в Гнезде Орла.

Ей нравилось это старинное сооружение с квадратными башнями и зубчатыми стенами, откуда открывался изумительный вид на цветущие долины и зеленые Чевиотские горы. Нравились ласковая, всегда веселая Бланш Майсгрейв и ее добрый сильный супруг, которого так боялись шотландцы. Но особенно по душе ей был рослый, ловкий Филип, который умел так метко стрелять из арбалета, добывать из гнезд охотничьих соколов птенцов и мастерить из ветвей орешника лодочки и свистки.

Она была еще совсем ребенком, наивным и невежественным. Пожалуй, для своего возраста слишком невежественным. Леди Бланш Майсгрейв, утонченная и изысканная француженка, поражалась дикости этой дочери рыцаря из Нортумберленда, супругой которого была известная Жакетта де Сен-Пол, имевшая родство с Люксембургским домом. Однако мать Элизабет, жившая с мужем в страстной любви и каждый год рожавшая ему по ребенку, совсем не уделяла внимания воспитанию старшей дочери. И благонравием сиротки решила заняться леди Бланш. Славная женщина старалась привить Элизабет достойные манеры, учила ее рукоделию, ведению хозяйства и всему остальному, что требовалось знать девушке из хорошей семьи. Однако, чтобы полностью завершить воспитание девочки, полагалось на время поместить ее в какой-нибудь пользующийся доброй славой монастырь, где по обычаю того времени юные леди получали образование.

Сэр Вудвиль порой наведывался в Нейуорт. Он уже оправился от потрясения и теперь понемногу обживался в Уорнклифе. Он был благодарен Майсгрейвам за то, что они приютили его детей, и считал себя бесконечно обязанным им. Элизабет с другими его детьми прожила в Гнезде Орла уже почти год, когда в один из визитов сэра Вудвиля леди Бланш завела разговор о том, что было бы неплохо отправить девочку для обучения в монастырь. Однако гордый рыцарь мгновенно решил, будто ему дают понять, что его дети загостились в Гнезде Орла. Разгневавшись, он велел им немедленно собираться. И хотя Майсгрейвы пытались переубедить его, он не изменил своего решения. Элизабет и сейчас помнит, как она плакала, умоляя не увозить ее. Ничто не помогло. Вместе с братьями ее усадили в телегу и отправили в угрюмый, сырой Уорнклиф.

Правда, она пробыла там недолго, ибо вскоре Ричард Вудвиль и сам пришел к решению, что, пока Уорнклиф недостаточно благоустроен, старшую дочь следует отправить в ближайший монастырь — в Кимпсайдскую обитель.

Монастырь располагался в Чевиотских горах, на вершине утеса, вокруг которого, пенясь, бежала шумливая горная речка, обрывающаяся водопадом. Там Элизабет провела около трех лет. Каждое утро она выходила в большой сад монастыря и подолгу глядела на сбегающую по скалам бурлящую воду. Кимпсайдская обитель подавляла девочку своей пустынностью и тишиной, однако она вскоре прижилась там, и эта размеренная, спокойная жизнь с чередованием постов и служб, тихого труда и смиренного созерцания даже пришлась ей по душе. Она была примерной воспитанницей, и сестра-аббатиса не раз намекала приезжавшему навестить дочь сэру Ричарду, что девушка вполне готова принять постриг. Но у рыцаря были иные планы в отношении дочери. Он не мог не видеть, что с каждым годом она становится все прелестнее, и наконец пришел к выводу, что сможет с ее помощью породниться с кем-нибудь из влиятельных вельмож, а это для пришедшего в упадок рода Вудвилей было бы весьма кстати.

Когда Элизабет исполнилось пятнадцать, он забрал ее из монастыря и увез в Уорнклиф. За то время, что Элизабет не была здесь, ветхий замок сильно изменился. Ричард Вудвиль возвел новый донжон[6], укрепил стены, расчистил и углубил рвы. Уорнклиф стал пригодным для жилья и обороны, однако все это истощило средства Вудвиля. Ему пришлось заложить соседнему монастырю большую часть земель, продать некоторые фамильные драгоценности и даже пойти на неравный брак с дочерью ростовщика, которая к моменту прибытия Элизабет была уже беременна.

Теперь настало время определить судьбу старших детей, и в первую очередь Элизабет. Вудвиль не скрывал, что он надеется поправить дела благодаря ее браку. Поэтому, когда Элизабет переступила порог отчего дома, только и разговоров было, что о подготовке к замужеству. Сначала это ее смущало, но затем она свыклась с мыслью о браке и, оставаясь послушной отцовской воле, готова была пойти к алтарю с любым, кого тот выберет.

Ричард Вудвиль тщательно скрывал свое плачевное положение и продолжал жить как подобает влиятельному феодалу. Поэтому Элизабет считалась завидной невестой и в их замке часто гостили претенденты на ее руку. Окруженная постоянным вниманием, она невольно стала кокетничать и франтить. Но это было веселое время, и сейчас, находясь во всем блеске величия и славы, она с невольной грустью вспоминала свои девичьи мечты, невинные шалости и уловки.

Тогда же Элизабет узнала все о Майсгрейвах. Через год после того, как ее увезли из Нейуорта, Джон Майсгрейв погиб в стычке с шотландцами, а еще через полгода от горя и тоски скончалась леди Бланш. На плечи юного Филипа, испытавшего тяжесть утраты родителей, легло теперь бремя защиты замка. Времена были смутные, набеги шотландцев и постоянные усобицы враждующих приграничных кланов сменялись резней ланкастерцев и йоркистов, так что мужчины редко выпускали из рук оружие. Юному рыцарю пришлось пережить не одну осаду, но возвышавшийся над долиной замок Бурого Орла так и остался неприступным, а Филип подтвердил, что он достойный потомок Майсгрейвов.

С тех пор за ним прочно закрепилась слава превосходного воина, и, как бы ни шли дела в приграничной полосе, он всегда зорко следил за тем, чтобы беспокойные соседи из-за Твида не жгли его села, не угоняли скот и не творили бесчинств по эту сторону границы. Юношу редко можно было встретить вне пределов своих земель. Поговаривали, что он сколотил в своем замке отряд каких-то сорвиголов, которых шотландцы боятся как огня, и что, мстя за родителей, он совершает отчаянные набеги, а его клич внушает ужас по ту сторону границы.

И все же Элизабет встретилась со своим спасителем. Она тогда была уже помолвлена с богатым рыцарем из Уэльса Джоном Грэем Гроуби, отдаленным родственником мэра города Йорка. Шли приготовления к свадьбе, когда со стороны шотландской границы хлынули целые полчища всякого отребья в надежде поживиться у южных соседей. Нападение было столь неожиданным, что англичане не успели организовать достойный отпор и предпочли отсиживаться в своих замках.

Элизабет до сих пор помнила, какое смятение воцарилось тогда, как опустели деревни, как крестьяне, собрав нехитрый скарб и гоня перед собой скотину, спешили укрыться в лесах или за стенами замков своих сеньоров, как по опустевшим, размытым дождями дорогам с воинственным кличем проносились отряды шотландцев, предававших огню и мечу все, что попадалось на пути.

В Уорнклифе весь двор замка был заполнен беженцами-крестьянами, явившимися просить защиты у своего господина. Мосты были подняты, тяжелые решетки опущены, на стенах удвоены караулы, а в котлах день и ночь кипела смола, дабы было чем встретить непрошеных гостей.

Шотландцы действительно подбирались к самым воротам Уорнклифа, но на приступ не решились, хотя, казалось, поначалу к этому и шло. Уже были готовы таран и лестницы, когда что-то отвлекло врагов и в их рядах началось замешательство. Дозорные с башен сообщили, что из соседнего леса появились какие-то вооруженные всадники и с тыла напали на шотландцев. Сначала никто не мог разобрать, что же там происходит, но затем стало ясно, что эти смельчаки — бесстрашный отряд Бурого Орла, Филипа Майсгрейва.

Все то время, что замку угрожала опасность, Элизабет вместе со своей молоденькой беременной мачехой и капелланом проводила в часовне, моля небеса о защите. Однако, услышав о друге детства, она невольно встрепенулась и даже рискнула подойти к окну.

Элизабет мало что поняла из происходившего внизу, и лишь позже ей сообщили, что шотландцы, пораженные дерзкой вылазкой Майсгрейва, пришли в ярость и бросились преследовать его.

— Отец, а с ним ничего не случится? — заволновалась девушка.

— О, что может произойти с таким храбрецом! — воскликнул сэр Ричард, поднимая бокал за здоровье Филипа Майсгрейва.

У Элизабет сияли глаза.

— Он всегда был таким, — сказала она.

И вдруг, обернувшись к отцу, спросила:

— Отец, а отчего сэр Филип, а не мой жених пришел к нам на помощь в столь трудную минуту?

Сэр Ричард поперхнулся.

— Ты поразительно глупа, Лиз! Владения Грэя слишком далеко, а Филип Майсгрейв — наш сосед.

— Но, насколько я помню, сэр Джон Грэй сейчас как раз гостит у своего родственника в Йорке?

Сэр Вудвиль не знал, что ей ответить, и от этого еще пуще разгневался. Он заявил, что Элизабет — сущая гусыня и что лучше бы она занималась своим вышиванием или пряла, а не совалась в дела мужчин.

На другой день к воротам Уорнклифа прискакал на взмыленной лошади гонец. Сэр Вудвиль вышел на стену замка и осведомился, откуда он прибыл. Оказалось — из Нейуорта, и при нем послание хозяину Уорнклифа. Даже не распорядившись открыть ворота, сэр Ричард велел гонцу прикрепить послание к наконечнику стрелы и выпустить ее на стену.

Элизабет сошла в зал, где у камина капеллан читал своему господину письмо Майсгрейва:

«…Их силы все прибывают, и я молю небеса, чтобы Нейуорт устоял. Но сегодня шотландцы готовятся идти на штурм, поэтому я прошу вас как соседа и друга моих родителей отправить гонцов в близлежащие замки, чтобы мы могли выступить вместе и тем самым спасти Нейуорт. Надеюсь на Вас и молю о помощи.

Филип Майсгрейв, владетель Нейуорт-холла.

Писано отцом Кэвином, священником, в День Всех Святых — 1 ноября».

Сэр Ричард, взяв из рук капеллана послание, какое-то время повертел его в руках, а затем швырнул в камин.

— Пусть гонец едет восвояси. Уорнклиф не такая мощная крепость, как Нейуорт, и у нас нет лишних людей. Шотландцев столько, что, если я ослаблю хоть на йоту оборону замка, он падет, вздумай только они вернуться. Я слишком стар, чтобы начинать все сызнова.

Элизабет тогда едва сдержалась, чтобы не закричать. Вечером она не вышла к ужину и до глубокой ночи не вставала с колен, моля Бога помочь нейуортцам и их хозяину.

А потом донеслись слухи, что Нейуорт выстоял, а шотландцев потеснили. Сэр Ричард Вудвиль велел без промедления откупорить бочонок доброго вина и всем пить за победу английского Льва над шотландскими Месяцем и Звездой[7]. И хотя в замке веселились, а крестьяне погнали обратно в селения скот и повозки с поклажей, дочь старого рыцаря была задумчива и не принимала участия в увеселениях.

Через несколько дней, когда Элизабет пряла у себя в опочивальне, к ней, тяжело отдуваясь, поднялась нянька Бриджит.

— Вот, леди, ежели вы желаете полюбоваться на своего дружка и спасителя, то подите гляньте. Он там, в большом зале, и честит вашего батюшку на чем свет стоит.

Элизабет мигом сбежала вниз.

Едва войдя в зал, она поняла, что страсти там накалены до предела. Ее отец и молодой Майсгрейв говорили резко, отчаянно жестикулируя, и их большие тени, отбрасываемые светом камина, причудливо двигались на стенах.

Спрятавшись за квадратной колонной, Элизабет с изумлением глядела на Филипа Майсгрейва, которого знала так давно, еще с детства. Теперь это был настоящий воин, рослый и могучий, с шапкой светлых вьющихся волос и настолько похожий на своего отца, что Элизабет в первую минуту показалось, будто она видит перед собой покойного сэра Джона. Однако, несмотря на сходство и могучее телосложение, было видно, что Филип еще очень молод, хотя его синие глаза под темными бровями светились умом и были серьезны, как у немало повидавшего в жизни человека.

Опершись на длинный дубовый стол и подавшись вперед, он с жаром говорил:

— Всегда, когда вы нуждались в помощи из Нейуорта, вы получали ее. Вам ни в чем не отказывали, ибо, видит Бог, мы, приграничные жители, должны держаться сообща, если хотим отстоять свои владения. Когда вас, сэр рыцарь, постигло горе и старый Вудвиль-холл сгорел, мы оказали вам гостеприимство. Когда на ваши земли нападали бандиты из-за Твида, мы всегда поддерживали вас. Мои родители считали вас хорошим соседом, и перед смертью матушка велела мне во всем советоваться с вами, как с надежным другом. И что же?.. Ни разу с тех пор, как мне довелось стать хозяином Гнезда Орла, вы не оказали мне ни малейшей поддержки. Я был молод, наивен, я считал, что дела ваши еще не поправились и грешно лишний раз тревожить вас. Но ведь ваши дела давно уже в порядке! Отчего же, когда я один-единственный раз обратился к вам за помощью, вы поступили как трус и предатель?!

— Мальчишка, наглец! Не сметь!.. — рванулся вперед старый рыцарь.

Филип выпрямился.

— Сэр Ричард Вудвиль, я объявляю вам, что вы негодяй и трус! Если бы не ваши седины, я бросил бы вам перчатку в лицо, хотя уверен, что будь вы моложе годами, то и тогда уклонились бы от поединка, как презренный трус!

— Вон! Вон из моего дома! Щенок, дикарь, ты не пережил того, что пришлось пережить мне. Перед всей округой ты щеголяешь своим оружием, хвастаешь своими разбойничьими набегами, но ты ни разу не познал горечи бессилия и утраты. А я сполна изведал, что это такое. Теперь я стар, у меня дочь на выданье, малые сыновья и беременная жена. Как я мог рисковать?

Филип Майсгрейв усмехнулся:

— Да, я никогда не бывал побежден, но еще несколько дней назад был близок к тому. И если бы не помощь благородных друзей, я тоже вкусил бы горечь поражения и, пожалуй, лишился бы жизни. Вы же, сэр, струсили, причем струсили подло, ибо я отослал гонца к вам, когда шотландцы уже отступили от стен Уорнклифа!

Элизабет стояла, спрятав лицо в ладони. Ей было ужасно стыдно, ее щеки, уши, даже шея горели огнем. И, самое главное, она знала, что Филип Майсгрейв прав. Но вместе с тем ей было до боли жаль отца.

Сэр Ричард задыхался от гнева.

— Я велел тебе немедленно покинуть мой дом. Наглец! Я прикажу слугам отделать тебя, как паршивого щенка!

— Болтовня, — спокойно сказал Филип. — Вы на это не пойдете, ибо побоитесь мести с моей стороны. Итак, прощайте, малодушный сэр. И да убережет Господь ваших детей стать похожими на вас!

Он повернулся и двинулся прочь. Его шаги гулко отдавались в высоких пустых переходах. Сталь кольчуги позвякивала при каждом движении.

Сэр Ричард Вудвиль какое-то время глядел ему вслед, а затем со стоном рухнул в кресло.

Элизабет не выдержала и бросилась к нему:

— Отец! Отец!..

Она ничего не могла прибавить, ее душили слезы. Рыцарь отшатнулся от дочери:

— Боже правый! Лиз, ты подслушивала?

Элизабет молчала. Внезапно сэр Ричард оттолкнул ее от себя:

— Прочь! Уходи! Не смей показываться мне на глаза, низкая шпионка!

Девушка, рыдая, взбежала наверх.

Кінець безкоштовного уривку. Щоби читати далі, придбайте, будь ласка, повну версію книги.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.