Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2021

ISBN 978-617-12-9229-1 (epub)

Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства

Электронная версия создана по изданию:

Публикуется при содействии “Aitken Alexander Associates Ltd” и “The Van Lear Agency LLC”

Переведено по изданию: Dunant S. In the Company of the Courtesan / Sarah Dunant. — London : Little, Brown, 2006. — 416 p.

Перевод с английского Анатолия Михайлова

Дизайнер обложки Юлия Дзекунова

1527 рік. Рятуючись від розграбування Рима, куртизанка Ф’яметта і її супутник, карлик Бучино, тікають до Венеції. Усе, що в них є, — кілька коштовних камінців і бажання вижити. Хитрий Бучино і його яскрава напарниця незабаром проникають в осердя венеційської спільноти. Їхні статки починають зростати. Часи злиднів і відчаю, здається, назавжди лишилися позаду. Але на втікачів падають нові випробування. І небезпечнішою за всіх для Ф’яметти і Бучино стане сліпа цілителька Ла Драга. Лише їй до снаги зруйнувати життя карлика і куртизанки. В ім’я помсти? Або в ім’я любові?..

Дюнан С.

Д96 Исповедь куртизанки : роман / Сара Дюнан ; пер. с англ. А. Михайлова. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2021. — 512 с.

ISBN 978-617-12-9073-0

ISBN 978-0-316-02968-8 (англ.)

1527 год. Спасаясь от разграбления Рима, куртизанка Фьяметта и ее спутник, карлик Бучино, бегут в Венецию. Все, что у них есть, — несколько драгоценных камней и желание выжить. Хитрый Бучино и его яркая напарница в скором времени проникают в сердце венецианского общества. Их состояние начинает расти. Времена нужды и отчаяния, кажется, навсегда остались позади. Но на беглецов обрушиваются новые испытания. И опаснее всех для Фьяметты и Бучино станет слепая целительница Ла Драга. Лишь ей под силу разрушить жизнь карлика и куртизанки. Во имя мести? Или во имя любви?..

УДК 821.111

© Sarah Dunant, 2006

© DepositРhotos.com / Oleg.Ermak88, обложка, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод на русский язык, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2021

Историческая справка

История Европы первой половины XVI века представляет собой череду громких политических и религиозных пертурбаций. Погрязшая во лжи и разврате католическая церковь с центром в Риме вдруг обнаружила, что ей бросил вызов нарождающийся протестантизм, выросший из бунта и открытого неповиновения Мартина Лютера в 1517 году и быстро распространяющийся по Германии и Северной Европе.

Италия по-прежнему оставалась хрупким союзом городов-государств, уязвимым для внутренних распрей и иноземного вторжения. Причем особенная опасность исходила со стороны Франции и Испании, ведь последней правил император Священной Римской империи Карл V.

Самыми могущественными городами Италии по праву считались Рим и Венеция. Флоренция медленно погружалась в пучину упадка, и постепенно искусство и культура Высокого Возрождения переместились в Рим, чему в немалой степени способствовали верховные понтифики. Тем временем Венеция, расположенная на берегу Адриатического моря, все еще находилась на вершине славы и успеха. Республика, управляемая большой группой знатных семейств, отличалась замечательной политической стабильностью и пестрым национальным составом; она имела полный контроль над западной частью Средиземноморья и восхитительно богатую экономику, в основе которой лежали внешняя торговля и коммерческие перевозки. Венеция, словно магнит, влекла к себе купцов, путешественников и авантюристов.

История, которую вы готовитесь прочесть, началась в Риме в 1527 году.

Часть первая

Глава первая

Рим, 1527 год

Моя госпожа, синьорина Фьяметта Бьянчини, выщипывала брови и легонько покусывала губы, дабы придать им сочный коралловый оттенок, когда случилось невозможное: армия императора Священной Римской империи обрушила часть стены «вечного города» и в пролом хлынули орды полуголодных и полупомешанных вояк, жаждущих крови и грабежей.

В те дни Италия служила шахматной доской для амбиций правителей доброй половины Европы. Угроза войны возникала с тем же постоянством, что и урожай; союзы, заключенные зимой, разваливались уже к весне; в некоторых местах женщины чуть ли не каждый год рожали детей от разных отцов, вторгшихся к ним из-за границы. В великом и славном городе Риме, пребывая под защитой Господа нашего, мы размякли и стали слабыми, но таковыми уж были те неспокойные времена, что даже святейшие из отцов заключали нечестивые альянсы, а папа, в жилах которого текла кровь Медичи, был куда более склонен к политике, нежели к молитвам.

Даже в самые последние дни перед катастрофой Рим никак не мог поверить, что его гибель близка. Слухи, подобно дурным запахам, расползались по улицам. Каменщики, латавшие городские стены, рассказывали о могучей армии испанцев, первобытная жестокость которых во всей красе проявилась в их войнах с дикарями в Новом Свете; а к тому же они пополнили свои ряды когортами германских лютеран, вкусивших крови и страданий монахинь, которых они изнасиловали во время марша на юг. Но когда городское ополчение, возглавляемое кондотьером Ренцо де Чери, прошагало по городу, созывая добровольцев для обороны баррикад, те же самые кровожадные гиганты тотчас же превратились в едва живых существ, ползающих на коленях и непристойно освобождающих желудки от непереваренной пищи и кислого вина, проглоченных ими на пути сюда. По его словам, враг был настолько жалок, что даже если у солдат достанет сил поднять ружья, то у них точно не окажется пушек, дабы помочь им, и, собрав достаточное количество доблестных римлян на стенах, мы запросто утопим неприятеля в своих испражнениях и насмешках, когда они попытаются вскарабкаться наверх. Радости войны на словах всегда оказываются краше, чем на деле; тем не менее перспектива выиграть битву мочой и бравадой выглядела достаточно соблазнительной, чтобы привлечь тех немногих искателей приключений, которым было нечего терять, включая подручного нашего конюха, совсем мальчишку, который и покинул нас на следующий же день.

Двумя днями позже армия подступила к самым воротам, и синьорина отправила меня за ним, дабы привести его обратно.

Вечером на улицах нашего пользующегося дурной славной и обычно громогласного города стало особенно заметно, что он, подобно моллюску, захлопнул створки своей раковины. Богачи уже обзавелись собственными армиями, предоставив остальным трястись от страха за запертыми дверями и дурно заколоченными окнами. И пусть ноги у меня кривоватые и я не хожу, а семеню, зато умею прекрасно ориентироваться, подобно почтовому голубю; запутанные улочки и переулки Рима давно отпечатались у меня в памяти, словно карта. Однажды у моей госпожи случился клиент, капитан торгового флота, который принял мое уродство за знак особой милости Божьей и пообещал мне целое состояние, если я сумею провести его судно через море прямиком в Индию. Но меня с раннего детства неотвязно преследовал кошмар — огромная птица подхватывает меня когтями и швыряет в бескрайний океан, и поэтому, да и по некоторым иным причинам, вода всегда страшила меня.

Когда впереди показались городские стены, я не увидел на них ни наблюдателей, ни дозорных. До сих пор мы не испытывали в них нужды, и наши полуразрушенные укрепления служили отрадой для глаз скорее любителей древностей, нежели военачальников. Я с трудом вскарабкался наверх у одной из боковых башен, так что бедра заныли после подъема по высоким каменным ступеням, и остановился, переводя дыхание. Чуть поодаль, в каменном коридоре парапета с бойницами, у стены скорчились две какие-то фигуры. И тут у себя над головой и над ними я вдруг расслышал негромкое стенание, похожее на приглушенный шум голосов в церкви на молебствии. Любопытство пересилило страх, и я, привстав на цыпочки и перегнувшись через выщербленную и неровную каменную кладку, выглянул наружу.

Внизу подо мной, насколько хватало глаз, раскинулось огромное покрывало тьмы, пронизанное трепещущими огоньками сотен свечей. Негромкий гул голосов катился в ночи, подобно легкому ветерку, — то ли армия преклонила колени в единой молитве, то ли готовилась отойти ко сну. Пожалуй, вплоть до этого момента даже я был готов поверить в миф о нашей неуязвимости. Но только сейчас я понял, какие чувства испытывали жители Трои, глядя со своих стен на греков, вставших лагерем вокруг их города, когда лунный свет, отражавшийся от блестящих щитов, сулил им обещание мести и скорой гибели. Живот у меня скрутило ледяной судорогой страха, я спрыгнул обратно на каменный пол галереи и в ярости принялся пинать спящих дозорных, желая разбудить их. Вблизи капюшоны их накидок превратились в клобуки, и моему взору предстали двое молоденьких монахов, едва принявших постриг, с посеревшими и осунувшимися лицами. Выпрямившись во весь рост, я подступил вплотную к первому из них. Он разлепил глаза и заорал, решив с перепугу, будто враг отправил за ним из ада уродливого ухмыляющегося демона. Пронзительный вопль разбудил его товарища. Приложив пальцы к губам, я вновь заулыбался во весь рот. На сей раз заорали оба. Я всегда получал невыразимое удовольствие, когда мне удавалось переполошить церковников, но сейчас мне вдруг захотелось, чтобы им достало мужества противостоять мне. Голодный лютеранин насадил бы обоих на кончик своего штыка, прежде чем они успели бы прошептать благословение. Оба истово перекрестились и, когда я стал расспрашивать их, яростными взмахами рук отправили меня в сторону ворот Сан-Спирито, где, по их словам, оборона выглядела не в пример мощнее. Единственным военным искусством, которым я владел во всем блеске, было умение набивать собственное брюхо, но даже я знал, что именно у Сан-Спирито город наиболее уязвим. Виноградники кардинала Армеллини подступали там вплотную к городским укреплениям, а жилой дом крестьянина так и вовсе примыкал к стене с бойницами.

Наша армия, когда мне наконец удалось ее обнаружить, сгрудилась вокруг этого самого дома. Парочка так называемых дозорных попыталась было остановить меня, но я заявил им, что пришел вступить в их ряды, дабы принять участие в сражении, и они принялись хохотать так самозабвенно, что пропустили меня, причем один из них решил отвесить мне пинка, правда, безуспешно. В самом лагере половина мужчин была буквально парализована ужасом, а другая попросту упилась до бесчувствия. Помощника нашего конюха я так и не нашел, зато увиденное убедило меня в том, что случись здесь один-единственный прорыв, и Рим сдастся на милость победителя с такой же легкостью, с какой жена раздвигает ноги перед симпатичным соседом.

Вернувшись домой, я застал свою госпожу бодрствующей в ее спальне, после чего поведал ей обо всем, что видел. По своему обыкновению, она выслушала меня очень внимательно. Мы немного поговорили, а когда вокруг нас сомкнулась ночь, погрузились в молчание, уносясь мыслями из настоящего, наполненного теплом благосостояния и безопасности, в мрачное будущее, все ужасы которого мы едва ли могли представить.

Когда при первых лучах рассвета начался штурм, мы уже трудились не покладая рук. Я разбудил слуг еще до восхода солнца, и госпожа велела им накрыть большой стол в Золотой комнате, приказав повару забить самых откормленных свиней и начать подготовку к такому пиршеству, какое мы обычно закатывали для кардиналов или банкиров. Невзирая на протестующий ропот, авторитет ее был таков — или, возможно, сказалось их отчаяние, — что любой план сулил утешение и внушал спокойствие, пусть он даже и выглядел совершенно бессмысленным.

К тому времени особняк уже лишился наиболее нарочитых и демонстративных символов своего богатства: огромные вазы из агата, серебряная столовая утварь, блюда из майолики, позолоченные хрустальные бокалы муранского стекла, равно как и лучшее постельное и столовое белье были припрятаны три или четыре дня назад: их завернули сперва в вышитые атласные драпировки, затем — в тяжелые фламандские гобелены, и уложили в два сундука. Меньший из них был так искусно украшен позолотой и инкрустациями, что его вновь пришлось завернуть в мешковину, дабы уберечь от сырости. Понадобились объединенные усилия повара, мальчишки-конюха и обоих близнецов, чтобы выволочь сундуки во двор, где под каменными плитами близ отхожего места для слуг была выкопана яма. Когда же они были погребены в земле и покрыты свежим слоем фекалий (страх — прекрасное слабительное), мы выпустили пять свиней, купленных несколькими днями ранее по непомерно взлетевшей цене, и они принялись рыться в земле и валяться в грязи, похрюкивая от восторга, как умеют только свиньи.

Теперь, когда все следы ценных вещей исчезли, госпожа взяла свое роскошное ожерелье — то самое, которое надевала на прием в особняке Строцци, там, где комнаты освещались свечами, воткнутыми меж ребер скелетов, а вино, как уверяли впоследствии многие, было таким же сочным и густым, как кровь, — и раздала каждому слуге по две крупных жемчужины. Оставшиеся, заявила она им, будут разделены между ними, если сундуки останутся нетронутыми после того, как минует худшее. Верность — это качество, которое стоит дорого, когда наступают кровавые времена, и в качестве госпожи и хозяйки Фьяметту Бьянчини любили ничуть не меньше, чем боялись; таким вот способом она ловко настроила своих людей как против себя самой, так и друг против друга. Что же до того, где она спрятала остальные свои драгоценности, то этого она не открыла никому.

После всего этого мы остались в скромном небогатом домике с недорогим орнаментом, двумя лютнями, статуэткой Мадонны в спальне и деревянной панелью с чувственными нимфами в приемной, то есть украшениями, вполне соответствующими ее сомнительному роду занятий, но без малейшего намека на излишества, которыми грешили многие палаццо наших соседей. В общем, спустя несколько часов, когда огромный город пробудился под звон церковных колоколов, которые, такое впечатление, старались перекричать друг друга, сообщая нам о том, что наша оборона рухнула, единственным запахом, исходившим из нашего дома, стал аромат поросенка, медленно жарящегося в собственном соку.

Те, кто выжил, чтобы поведать о случившемся, с благоговейным ужасом рассказывали о первом проломе в стенах; о том, как сражение становилось все яростнее по мере того, как день вступал в свои права, а с болот, раскинувшихся позади позиций неприятельской армии, стал наползать туман, густой и мрачный, словно мясной бульон. Он поглотил сосредотачивающиеся для штурма войска, так что наши защитники не могли даже толком прицелиться, пока, подобно армии призраков, враги с ревом не вынырнули из тумана и не атаковали нас. После этого то мужество, что еще у нас оставалось, не могло устоять против их численного превосходства. Дабы подсластить горькую пилюлю, мы все-таки урвали у них недурную добычу, когда выстрел из аркебузы проделал дыру размером с дароносицу в груди их предводителя, великого Карла де Бурбона. Впоследствии золотых дел мастер Бенвенуто Челлини налево и направо похвалялся своей меткостью. Впрочем, он недаром пользовался репутацией прожженного лжеца. Его послушать, — а он никогда не отказывал себе в удовольствии выставить напоказ собственные достоинства, причем как в особняках знати, так и в тавернах трущоб, — так он чуть ли не в одиночку оборонял город. Следовательно, и винить следует его одного, поскольку в отсутствие вождя некому было остановить кровавое безумие неприятеля. Сквозь тот самый первый пролом в стене они хлынули в город и растеклись по нему, как тараканы. Если бы мосты через Тибр были разрушены, как советовал командующий обороной де Чери, мы могли бы запереть их в Трастевере и удерживать там достаточно долго, чтобы перегруппироваться в некое подобие оборонительных порядков. Но Рим предпочел негу и комфорт здравому смыслу, и с падением Понте-Систо (каковое случилось очень быстро) уже ничто не могло остановить армию вторжения.

Итак, на шестой день мая месяца в 1527 году от рождества Господа нашего началось второе разграбление Рима.

То, что нельзя было унести или обратить в звонкую монету, безжалостно истреблялось и разрушалось. Принято считать, что в этом деле в худшем смысле отличились лютеранские ландскнехты. И пусть император Священной Римской империи поклялся везде и всюду защищать имя Господне, он отнюдь не брезговал тем, чтобы привлекать на свою сторону мечи еретиков, дабы вселить ужас в сердца своих врагов. Для них Рим был лакомым кусочком, обиталищем самого Антихриста, и в качестве наемников, которым император очень вовремя позабыл выплатить жалованье, они жаждали как набить свои карманы, так и восславить свои души. Каждая церковь представлялась им выгребной ямой коррупции, каждый монастырь — вместилищем шлюх во Христе, каждый лишившийся родителей ребенок был насажен на штык (дети были слишком мелкими целями, чтобы тратить на них пулю) и являл собой душу, спасенную от ереси. Разумеется, все это могло оказаться правдой, но я собственными ушами слышал, как пронзительные крики жертв заглушали еще и испанские, а не только немецкие ругательства и богохульства, и готов биться об заклад, что когда повозки, запряженные мулами, выехали наконец за ворота Рима, нагруженные золотой утварью и гобеленами, то в сторону Испании их направилось ничуть не меньше, чем в Германию.

Если бы они двигались чуточку быстрее, а награбили бы во время своего первого нападения чуточку меньше, то вполне могли бы захватить самый ценный приз: самого понтифика. Но к тому времени, как враги добрались до Ватикана, папа Климент VII, задрав подол своего облачения (и обнаружив, вне всякого сомнения, в своем жирном подбрюшье клещами вцепившуюся в него свору кардиналов), прихватив заодно и дюжину мешков, поспешно набитых драгоценностями и святыми реликвиями, устремился, сверкая пятками, так, словно за ним гнался сам дьявол, в замок Святого Ангела. Там немедленно был поднят мост, когда преследователи уже показались вдали; дюжина священников и придворных в отчаянии уцепилась за его цепи, и их пришлось стряхивать, после чего все они благополучно утонули в крепостном рву.

Обнаружив, что смерть дышит им в затылок, многие ударились в панику, опасаясь за свои души. Некоторые клирики, видя, что наступает их последний, судный час, бесплатно отпускали грехи и читали покаянные проповеди, но были и другие, сколотившие небольшие состояния на том, что даровали всепрощение по заоблачным ценам. Не исключено, что сам Господь наблюдал за их работой: уж во всяком случае, когда лютеране находили их, забившихся, словно крысы, в самые темные углы своих церквей, беспомощно кутающихся в мантии, то гнев, обрушившийся на них, выглядел праведным и благородным, и им вспарывали животы, избавляя их сперва от сокровищ, а потом и от кишок.

Тем временем мы в своем доме под звуки все нарастающей бойни, доносившиеся издалека, поспешно полировали вилки и оставшиеся лучшие бокалы. В своей спальне моя госпожа, которая всегда с неизменной тщательностью относилась к поддержанию собственной красоты, навела последние штрихи на свой туалет и сошла вниз. Из ее окна время от времени можно было увидеть на улицах редкие фигурки спешащих людей, поминутно оглядывающихся, словно в опасении, что некая невидимая волна вот-вот накроет их с головой. Минуло совсем немного времени, и мы уже стали различать отдельные крики боли. Настал час личным примером воодушевить наши силы обороны.

Я как раз собрал слуг в столовой, когда она вошла туда. О том, как она выглядела, я расскажу немного погодя: все они были не понаслышке знакомы с величием ее внешности, но сейчас их куда больше волновала возможность спасти свою шкуру, нежели благоговейный трепет, который она внушала одним своим видом. Ей хватило одного взгляда, чтобы оценить происходящее. Слева от нее скорчилась Адриана, ее горничная, так крепко обхватив себя руками за плечи, что ей наверняка было трудно дышать. В дверях застыл Бальдасар, повар, лицо и плечи которого лоснились от жира с вертела, а на дальнем конце только что накрытого стола застыли двое худеньких слуг-близнецов, сжимая в правой руке по хрустальному кубку, и различить их можно было только по тому, что один дрожал сильнее другого.

— Если тебе трудно держать кубок как полагается, лучше поставь его на стол, Заккано, — негромко прозвучал сильный голос госпожи. — Наши гости не обрадуются, увидев, что повсюду рассыпаны осколки стекла.

Заккано всхлипнул, когда пальцы его, сжимающие ножку кубка, разжались и тот выпал в подставленную левую ладонь Джакомо, который, похоже, как всегда, раньше своего брата знал, что тот собирается сделать.

— Браво, Джакомо. Значит, вино будешь подавать ты.

— Госпожа…

— Бальдасар? — позвала она, даже не повернув головы.

— В подвале есть три ружья. А на кухне — полный ящик ножей. — Он вытер ладони о штаны. — Если мы возьмем каждый по одному…

— Если каждый возьмет себе по одному, объясни мне, как ты будешь разрезать поросенка? — Вот теперь она обернулась и в упор взглянула на него.

Но он выдержал ее взгляд.

— Прошу прощения, госпожа, но это чистое безумие. Разве вы не слышите, что там творится? Мы сами уже превратились в свиней на заклание. Они просто нанизывают нас на вертела, словно куски мяса.

— Что ж, пожалуй, так оно и есть. Но, несмотря на возмутительное отсутствие манер, вряд ли даже у них достанет дерзости утолить голод, зажарив и съев нас после того, как они нас убьют.

При этих словах Адриана, находившаяся сбоку от нее, испустила долгий отчаянный вопль и повалилась на пол. Я шагнул было к ней, но Фьяметта одним только взглядом заставила меня замереть на месте.

— Встань, Адриана, — резко бросила она. — Хорошо известно, что когда женщина лежит на земле, задрать ей юбку ничего не стоит. Поэтому вставай. Немедленно.

Давясь слезами, Адриана поднялась на ноги. Переполнявшее ее отчаяние ощущалось буквально физически.

Фьяметта развернулась на каблуках, и я увидел, как ярость у нее на лице схлестнулась со страхом.

— Да что с вами всеми такое? — Она с такой силой хлопнула ладонями по столу, что посуда жалобно зазвенела. — Подумайте вот о чем. Не могут же они убить всех нас до единого. Те, кто останется жив, спасут свою шкуру хитростью, а не тупым кухонным ножом. Знай, Бальдасар, что я прощаю тебе подобную глупость, потому что твои соусы искупают мясницкую грубость того, как ты режешь мясо. Когда они доберутся сюда, среди них наверняка найдутся и те, кто еще не утолил свою похоть и жажду крови, но наверняка будут и другие, кто уже сыт этим по горло. Ад поджаривает даже собственных демонов, а жажда убийства вполне способна свести с ума. И потому мы будем спасать их от них самих. Мы распахнем для них двери нашего дома; предложим им уют и гостеприимство, поскольку мы с вами весьма сведущи в этом искусстве. Взамен — хотя они отберут у нас… нет, мы сами предложим им столовые приборы, бокалы, ковры, безделушки и все прочее, что можно содрать со стен, — они, если нам повезет, оставят нам наши жизни. В том числе еще и потому, что когда вы долгие годы проводите в пути, то здание, которое можно назвать домом и в которое можно вернуться, дает вам настоящее утешение, а заодно и становится безопасным местом для хранения награбленного, тем более что лучше хорошей шлюхи может быть только хороший повар. А этот дом, позволю себе напомнить, располагает и тем и другим.

В воцарившейся тишине я буквально слышал аплодисменты совсем другой аудитории: клириков, банкиров или схоластов, могущественных людей, которые, наевшись и напившись до отвала, наслаждались искусством диспута с красивой женщиной, чья элегантность приправлена грубостью, — талант, в котором синьорина весьма преуспела. Но здесь и сейчас никто не хлопал в ладоши. Поверили ли ей слуги? На мой взгляд, она изъяснялась весьма убедительно. Однако все это не имело значения. Лишь бы они остались. Но пока никто даже не шелохнулся.

Синьорина перевела дыхание.

— Итак… для всех желающих… дверь находится вон там.

Она ждала.

В конце концов повар отвернулся и проворчал:

— Я остался один. Если вам нужна хорошая стряпня, то мне потребуется девчонка в помощь.

— Она еще не готова. Тебе придется обойтись одним из мальчишек. Заккано! Не бойся. Вы разлучаетесь совсем ненадолго. Джакомо, подготовь тонкие восковые свечи. Я хочу, чтобы с наступлением сумерек во всех канделябрах горел огонь. Ты, Адриана, оденься поприличнее. Возьми из моего сундука голубое платье с высоким воротом и пару атласных туфелек в тон. Нанеси на лицо румяна — но совсем чуть-чуть. Ты должна выглядеть мило, а не соблазнительно. И пошевеливайся.

Девушка, в душе которой боролись радость и ужас, направилась к лестнице. После того как комната опустела, Фьяметта присела во главе стола. Теперь, когда лицо ее оказалось в полосе света, я заметил, что оно блестит от пота.

— Отличная работа, — негромко заметил я. — Теперь никто не сбежит.

Пожав плечами, она смежила веки.

— В таком случае они, скорее всего, умрут здесь.

Несколько мгновений мы сидели молча, вслушиваясь в шум снаружи, который становился все громче. Уже совсем скоро ручеек из этих нескольких пропащих душ сменится бурным потоком безумцев.

Но сомнения все равно никуда не делись. Я лишь озвучил их:

— У нас получится?

Она покачала головой.

— Откуда мне знать? Если слухи не лгут и они действительно голодны и выбились из сил, то у нас, возможно, появится шанс. Будем молиться, чтобы первыми здесь оказались испанцы. Я еще не встречала никого, кто излишествам жизни предпочел бы благочестие смерти. А вот если это будут лютеране, то нам остается только перебирать четки и готовиться к тому, чтобы стать мучениками. Но сначала я предпочту проглотить пригоршню драгоценностей.

— Для чего? Чтобы опорожнить желудок в аду и подкупить стражей?

Смех ее вспыхнул, подобно маленькому лучику надежды.

— Ты забываешь о том, что я — куртизанка кардинала, Бучино. У меня столько индульгенций, что их хватит до самого чистилища.

— А что станется с карликом куртизанки кардинала?

— Ты достаточно мал, чтобы спрятаться под облачением кающейся грешницы, — ответила она, но тут на мгновение чей-то голос перекрыл всеобщий гвалт, и мы сумели разобрать несколько невнятных, но вполне отчетливых слов:

— Casas de la gente nobile… Estamos aqui1.

Итак, похоже, враг все-таки прибыл. Если милость, как говорят, это удел Господа, то удача — забота дьявола, и он присматривает за своими. Мне известно лишь, что в тот день Рим превратился в площадку для игры в судьбу, и когда настала пора сваливать трупы в ямы, то среди погибших оказалось не меньше невинных душ, чем подлецов среди выживших. Что же касается нашего статуса, то судить о нем я предоставляю другим.

Моя госпожа встала и разгладила юбки, словно принарядившаяся хозяйка, которая готовится встретить гостей.

— Будем надеяться, что их командир обретается где-нибудь неподалеку. Не хотелось бы красоваться в своей лучшей золотой парче перед кучкой солдатни. А ты ступай и взгляни, как там Адриана. Если она будет выглядеть как барышня, то проживет дольше, чем простая служанка. Хотя и нарочитая невинность непременно выдаст нас с головой.

Я шагнул было к лестнице.

— Бучино.

Я обернулся к ней.

— Ты еще не забыл, как нужно жонглировать?

— Если уж научился чему-то в детстве, то не забудешь никогда, — отозвался я. — Чем, по-вашему, мне придется жонглировать?

Она улыбнулась.

— Как насчет наших жизней?

Чтобы добраться до нас, им понадобилось больше времени, нежели мы предполагали. Впрочем, изнасилование и грабеж — дело небыстрое и хлопотное, да и пройти требовалось через многое и многих. Уже сгущались сумерки, когда, стоя на крыше, я увидел, как они заполонили улицу внизу. Подбадривая себя яростными воплями, они вынырнули из-за угла, человек восемь или девять впереди всех, полуголые и размахивающие мечами. Раззявленные рты их походили на черные ямы, движения выглядели резкими и беспорядочными, словно сам дьявол дергал их за ниточки, заставляя танцевать под одному ему слышную музыку. За ними шла еще дюжина с лишним солдат, они тащили телегу, доверху заваленную награбленным, а еще дальше виднелся всадник, хотя если он и был их командиром, то теперь они уже ему не повиновались.

Достигнув нашей площади, они на миг приостановились. В городе ведь полным-полно богатых особняков с запертыми дверями и ставнями. Кое-кто из вояк уже нетвердо стоял на ногах. Рим славился куда лучшим вином, чем та несчастная сельская глушь, которую они уже разграбили, и к этому времени они наверняка опустошили не один бочонок. Здоровяк, державшийся позади, взревел, схватил лежащий на повозке топор, воздел его над головой и, пошатываясь, понесся вперед, чтобы опустить его на оконную раму дома торговца специями, стоявшего на углу. Казалось, дом содрогнулся от удара, а потом изнутри донеслись заполошные крики. Шум привлек внимание остальных, и они устремились туда, словно мотыльки на свет. Их было около дюжины, и им понадобилось минут десять, чтобы вломиться внутрь. Оставшиеся снаружи тем временем окидывали настороженными взглядами площадь. Офицер уже слезал с лошади, когда и я ушел с крыши, чтобы дать знать о происходящем госпоже. Но двор внизу оказался уже пуст, и к краю я вернулся как раз вовремя, чтобы услышать, как внизу лязгнули, отпираясь, главные двери. Я увидел, как она вышла на окутанную сумерками площадь.

Что они увидели, когда двери распахнулись, выпуская ее? К этому моменту своей жизни Фьяметта Бьянчини получила куда больше причитающейся ей доли комплиментов, многие из которых оказались достаточно материальными, чтобы быть похороненными в больших сундуках под слоем навоза. Но сейчас все было по-простому, под стать мужчинам, стоявшим перед ней. Она стояла, расправив плечи и выпрямившись во весь рост, как умеют только знатные женщины, привыкшие во время верховой езды держать голову высоко поднятой, глядя поверх толпы. И она была прекрасна. Ее гладкая кожа отливала молочным блеском, словно алебастр, а грудь поднималась из златотканого лифа, который обнажал больше, нежели скрывал: безупречный скромный соблазн в городе богачей, давших обет безбрачия, вынужденных изображать добродетель даже тогда, когда они вышагивали по улицам с членом, торчащим из-под церковного облачения, словно парадный флагшток.

Глаза ее отливали изумрудной зеленью молодой листвы, губы были сочными и алыми, а на щеках рдел слабый персиковый румянец. Но особенно ее выделяли среди прочих именно волосы. Они походили на речное золото в половодье, и богатством цвета они отличались не меньшим; струи белого золота и цвета подсолнечника, разбавленные медом и красным каштаном, невероятно необычные и при этом поразительно естественные, так что сразу становилось ясно, что это — дар Божий, а не ухищрения аптекаря. А поскольку у нее не было кольца на пальце или супруга в доме, то она носила их распущенными во время своих забав, так что вечерами, когда на нее находила такая блажь и она откидывала голову, смеясь или изображая досаду, этот густой водопад колыхался вместе с ней; и если вам случалось оказаться рядом, то вы могли поклясться, что солнце взошло на небесах только ради вас.

Словом, эти неуклюжие и грубые крестьяне, от которых разило смертью и дешевой выпивкой, при ее появлении замерли на месте как вкопанные. В то время Рим был полон красивых женщин, многие из которых стали еще красивее благодаря своему легкому поведению, и каждая из них напоминала порыв прохладного ветерка для мужчины, умирающего от жажды. Но очень немногие могли соперничать с моей госпожой в том, что касалось ума, который был у нее острее зубочистки, или коварства, когда дело доходило до драки.

— Добрый вечер, солдаты Испании. Вы проделали долгий путь, и наш великий город рад приветствовать вас. — Голос ее звучал звонко и властно, а словарный запас был отточен и обогащен общением с многочисленными испанскими купцами и странствующими монахами. Хорошая куртизанка умеет соблазнять на многих языках, и Рим выпестовал лучших из них. — Где ваш капитан?

Всадник на лошади как раз поворачивал, но другие оказались куда ближе. Теперь, когда ее голос разрушил чары, они начали приближаться к ней, причем один выдвинулся вперед, ухмыляясь во весь рот и протягивая к ней руки с насмешливой мольбой, причем нож в одной из них служил дополнительным средством очарования.

— Я и есть их капитан, — хрипло проговорил он, хотя остальные за его спиной заулюлюкали и засвистели. — А ты, должно быть, папская шлюха.

К этому моменту он подошел к ней почти вплотную. Но она не дрогнула и не отступила, лишь выпрямилась еще больше, став выше его на добрых пару дюймов.

— Со шлюхами, синьор, вы уже пообщались. Здесь же перед вами дом Фьяметты Бьянчини. Он предлагает пищу и кров тем мужчинам, которые еще не изведали гостеприимства Рима.

Он крякнул, глядя на нее, — похоже, слова моей госпожи озадачили его. Трое его приятелей вышли из-за его спины, почуяв, что запахло жареным. Но капитан уже слез с лошади и теперь проталкивался вперед сквозь толпу вояк, что сгрудились вокруг. Руки у стоявшего рядом со мной на крыше Заккано затряслись так сильно, что я начал беспокоиться за судьбу ружья, которое он держал. Едва ли вы сумели бы найти в Риме двух других таких же смазливых братьев-близнецов, но, несмотря на схожесть характеров, в минуту опасности Заккано и Джакомо вели себя совершенно по-разному. Впрочем, лишившись мальчишки-конюшего, мы утратили и свободу выбора.

Еще один солдат, чье лицо почернело от пороховой копоти, оттолкнул своего товарища и шагнул вперед, оказавшись совсем рядом с моей госпожой. Рука его потянулась к ее телу. Она даже не шелохнулась, пока пальцы его не оказались в дюйме от ее груди, а потом с быстротой вечерней ласточки подняла свою правую руку и отбросила его ладонь в сторону. Он охнул, не столько от боли, сколько от негодования.

— Прошу прощения, синьор, — сказала она и с быстротой молнии извлекла атласный вышитый платочек, который и протянула ему. — У вас испачканы руки. После того как вы умоетесь, я буду счастлива свести с вами знакомство. Прошу вас — оставьте платок себе.

Он взял его и, поспешно стерев грязь с лица и рук, вновь оборотился к ней. Но я так и не узнал для чего — то ли для того, чтобы вернуть платок, то ли для чего иного, потому что в этот момент рука моя дрогнула, и Заккано по ошибке принял мой панический жест за команду к действию. Прогремел выстрел, но, к счастью, пуля пролетела высоко над их головами. Взгляды солдат устремились вверх. Здесь вдоль среза крыши располагались три ружья и полдюжины ручек для метлы, второпях замаскированных под оружие, и все они были нацелены вниз, на улицу. Учитывая, что в воздухе все еще клубился пороховой дым, особняк в некотором роде выглядел даже защищенным. Правда, относительно того момента мы с ней впоследствии разошлись во мнении. Я уверен, что хотя она еще не проиграла окончательно, выстрел дал им время хорошенько подумать. Она же утверждает, что могла добиться своего и без ненужной пальбы. Как бы там ни было, растерянность и колебания в рядах неприятеля продлились достаточно долго, чтобы вперед протолкался капитан.

Будучи одинакового роста с моей госпожой, он уступал ей сложением; даже в лице его было больше костей, нежели мяса; хотя, умывшись, он стал выглядеть лет на десять моложе, выражение его глаз не смягчилось ни на йоту. Убивать себе подобных — удел взрослых, даже если этим делом занимаются мальчишки. За поясом у него торчала грубая карта города. Судя по размерам телеги, они скорее походили на искателей сокровищ, нежели обуянных кровавым безумием мстителей. Он и его люди уже награбили столько добра, что должны были стать богачами, но его статус и линия поведения гарантировали ему обладание самыми ценными вещами. Одна из которых в эту минуту стояла перед ним.

— Синьор, — с улыбкой проговорила она, — прошу простить моих слуг. В стремлении защитить свою госпожу они демонстрируют чрезмерное рвение. Я — синьорина Фьяметта Бьянчини, и в этом качестве с удовольствием приглашаю вас и ваших людей на пиршество в моем доме. Бучино! — Хотя обращалась она ко мне, взгляд ее не отрывался от лица капитана. — Ты слышишь меня? Мы среди друзей, и оружие нам более не понадобится. Бросьте его вниз с крыши и возвращайтесь на кухню.

Мы поступили так, как нам было велено. Три старых ружья и шесть метловищ упали на каменные плиты, и солдаты изумленно ахнули при виде столь изощренной военной хитрости.

— Синьоры, мы можем предложить вам поросенка в соусе из трюфелей, жареного каплуна, соленую щуку и чудесные салями на выбор — вы не поверите, какие они огромные…

Их смех перешел в восхищенные возгласы, и моя госпожа рассмеялась вместе с ними, в пылу деланого веселья ни на миг не забывая о добыче, стоявшей перед ней.

— На десерт мы подадим марципаны, молочный пудинг и засахаренные фрукты, а также лучшее вино из наших погребов. У нас есть ароматические свечи из пчелиного воска высочайшего качества, а еще мы готовы предложить вам прелестную музыку в исполнении лютни, которой восторгается сам его святейшество, а после того, как вы угоститесь вдоволь, сможете отдохнуть на чистом белье, которым застелены соломенные тюфяки в комнатах и конюшне внизу. Что же до вас, капитан, — при этих словах она сделала крошечную паузу, — то вас ожидает резная кровать и матрас с гусиным пухом, мягким, словно облако. Наш дом принадлежит вам на то время, которое вы пожелаете провести в нем. А когда будете уходить, можете забрать из него то, что вам понравится. Взамен мы просим всего лишь защитить нас от тех, кто может прийти после вас.

Пожалуй, если капитан был высокого рождения, то уже сталкивался с такими, как она. Хотя скорее лишь жил мечтами о них. Но она оказалась достаточно реальной — здесь и сейчас. Взгляды всех его солдат до единого были устремлены на него. Судя по всему, он не отличался такой же кровожадностью, как и они, ведь те, кто отдает приказы, подвергаются меньшей опасности, — однако был достаточно умен, чтобы заслужить их почтение. А в данный момент еще и повиновение. Не исключено, правда, что причиной тому оказался восхитительный аромат жареного поросенка, волнами наплывавший на площадь из открытых дверей. Клянусь, даже с крыши я разглядел, что у них потекли слюнки.

Согласно кивнув, он окинул взглядом свое воинство и улыбнулся.

— Римское гостеприимство! Ну, что я вам говорил? — выкрикнул он, и ответом ему стал громовой рев. — Загоняйте повозку во двор и убирайте мечи в ножны. Сегодня мы будем спать на мягких перинах, а синьорина Бьянчини станет нашей хозяйкой. Давайте покажем ей, как испанские манеры могут уравновесить римское богатство.

Затем он повернулся к ней и протянул руку. И хотя крови на ней было ничуть не меньше, чем у предыдущего вояки, она осторожно вложила в нее свою ладонь и поклонилась.

Что до меня, то мне пришлось вспомнить свое умение жонглировать. После того как наши гости напились и наелись до полного изумления, взамен шаров я взял полдюжины медных тюбиков из-под помады своей госпожи и принялся подбрасывать их в воздух при свечах, но даже их мускусный аромат не мог заглушить вонь отрыжки, исходящей из множества раззявленных глоток. Пьяные мужланы могут стать злейшими врагами карлика, поскольку любопытство у них легко переходит в насилие, но эти уже пресытились кровью, на время, во всяком случае, и желали только одного — развлечений. Они встретили одобрительными выкриками и аплодисментами мои проделки, оглушительно хохотали, когда я корчил рожи или, соорудив из салфетки папскую тиару и водрузив ее на голову, с важным видом шагал по комнате, благословляя всех, кто приближался ко мне, дабы прикоснуться к моему облачению. Все они были чересчур пьяны и тупы, чтобы сообразить, что им чего-то не хватает. Вот почему Адриане удалось сохранить свою девственность, повару — свои кухонные ножи, а нашей госпоже — свое жемчужное ожерелье и бокалы муранского стекла. По крайней мере, в этот вечер.

Хотя надобно заметить, что в живых остались не все. Еще до наступления ночи к нашим гостям вернулась жажда крови, и двое мужчин закололи друг друга прямо за обеденным столом. Наш дом видел кардиналов и дипломатов, которые проигрывали за столом такие суммы, что их хватило бы на содержание небольшого городка, в попытке определить, с кем будет делить постель той ночью моя госпожа, но еще никто не умирал от мук задетого самолюбия, решая, кто будет пить из обычного бокала, а кто — из серебряного кубка. Пальцы одного сомкнулись на горле другого, а тот в ответ принялся орудовать ножом. К тому времени как капитан сошел вниз из спальни, полуодетый и с обнаженной саблей в руке, все уже было кончено и оба буяна валялись на полу, с бульканьем истекая кровью, смешивающейся с лужами красного вина. Они были настолько пьяны, что, на мой взгляд, приди к ним сон, а не смерть, наутро оба ничего не вспомнили бы о случившемся. Мы завернули их в старые простыни и сбросили по лестнице в самый прохладный угол погреба. А наверху как ни в чем не бывало продолжалась гулянка.

В конце концов излишества утомили их. Во дворе заснули даже свиньи, разлеглись, похрюкивая, в грязи над нашими спрятанными сокровищами. Впрочем, в доме пахло ничуть не лучше. Повсюду стояла одуряющая вонь мочи и отрыжки, в каждой комнате вповалку лежали тяжело отдувающиеся и храпящие мужчины, одни — завернувшись в одеяло, другие — на соломенных тюфяках, а третьи валялись там, где сразил их сон. Что ж, по крайней мере, теперь они превратились в преданных нам врагов. Двери наши были заперты на засов, выставленные часовые пребывали в полубессознательном состоянии, а рядом с каждым валялась пустая фляга. На кухне повар заснул над раковиной, Адриана и близнецы заперлись в кладовой от греха подальше, дабы не совращать никого своей красотой, а я сидел за столом, обгладывая свиные кости и обучая испанским ругательствам попугая синьорины, которого, хоть он и никогда не узнает об этом, нынче вечером я спас от гибели на вертеле над очагом. Снаружи до меня доносились звуки большого города, похожие на адскую какофонию: далекие выстрелы из ружей перемежались стаккато воплей и криков о помощи.

Уже под утро ужас все-таки подкрался к нам, когда в одном из соседских домов начал кричать какой-то мужчина; крик его, полный боли, тянулся и тянулся на одной ноте, затем раздались стоны и дикие вопли, за которыми вновь последовали прерывистые крики, как если бы кто-то отрубал ему руки и ноги одну за другой. Тем, кто содержит дома, есть что терять и помимо своей шкуры. Где богатый купец прячет свои монеты или его супруга — свои ювелирные украшения? Сколько порезов вы в состоянии вынести, прежде чем сломаетесь и расскажете, где нужно искать? Какой смысл в перстнях с драгоценными камнями, если у вас не осталось пальцев, чтобы надеть их?

В следующий миг в боковую дверь забарабанили.

— Бучино? Адриана? Откройте. Ради всего святого… — прозвучал хриплый надломленный голос, за которым последовал столь же хриплый кашель.

Один из часовых недовольно всхрапнул, но так и не проснулся. Я отворил дверь, и Асканио буквально упал мне на руки. Грудь его бурно вздымалась, а лицо покрывали крупные капли пота. Я усадил его на лавку, после чего поднес ему разбавленного водой вина. Он сделал несколько жадных глотков, расплескивая его из кубка, — так сильно у него тряслись руки.

— Бог ты мой, Бучино, — промолвил он, окидывая взглядом разгром, царящий на кухне. — Что здесь произошло?

— Нас оккупировали, — беззаботно отозвался я, пресекая дальнейшие расспросы оставшимся куском мяса. — А мы в ответ развлекали неприятеля.

— Фьяметта?

— Наверху с капитаном испанской гвардии. Она воспользовалась своим обаянием, чтобы купить его защиту.

Асканио рассмеялся, но смех застрял у него в груди, и он закашлялся, потеряв возможность говорить.

— Ты думаешь, когда за ней придет смерть, она сначала предложит ей перепихнуться?

Подобно всем мужчинам Рима, Асканио вожделел мою госпожу. Он был помощником крупнейшего в городе печатника-гравера Маркантонио Раймонди, обладавшего достаточным статусом, чтобы иногда посещать званые вечера синьорины. Подобно своему хозяину, Асканио знал, как устроен мир. Сколько вечеров мы с ним провели вместе, пока сильные мира сего отправлялись в постель с прекраснейшими, а мы допивали оставшееся после них вино, чуть ли не до утра обсуждая политику и скандалы? И пусть сейчас Рим понес заслуженную кару за свою суетность и упадничество, он всегда был лакомым кусочком для тех, у кого достало мозгов и смелости стать в нем своим. Увы, эти времена остались в прошлом…

— Откуда ты идешь?

— Из мастерской Джанбаттисты Розы. Лютеранские демоны забрали все. Я едва улизнул оттуда живым. Пришлось бежать всю дорогу согнувшись, стараясь никому не попасться на глаза. Но я теперь знаю, каким ты видишь мир.

Он вновь закашлялся. Я наполнил бокал и поднес к его губам. В город он пришел из деревни, но обладал острым умом и достаточно ловкими пальцами, чтобы вкладывать буквы в пресс. Как и мне, смекалка и сноровка позволили ему добиться в жизни куда большего, чем он мог рассчитывать. Книги его хозяина можно было найти в библиотеках величайших схоластов Рима, а мастерская делала гравюры с картин тех художников, которых сам папа привечал для того, чтобы они украсили его святейшие потолки и стены. Но из-под того же самого пресса выходили сатирические листки, которыми облепливали статую Паскуино2 на площади Навона, а несколькими годами ранее набор гравюр показался чересчур развратным даже пристрастному взгляду Его Нечестивости, и Асканио со своим хозяином отведали гостеприимства римского узилища, откуда они вышли с больными легкими. Ходила даже шутка, что теперь они разбавляли собственной мокротой чернила для получения светлых тонов. Впрочем, подтрунивали над ними беззлобно. В конце концов, они зарабатывали себе на жизнь тем, что распространяли новости, а не порождали их, и потому были недостаточно могущественными или состоятельными, чтобы надолго стать чьими-либо врагами.

— Боже милостивый, ты видел, что творится на улицах? Сущая покойницкая. Половина города уже сгорела ко всем чертям. Проклятые варвары! Они забрали у Джанбаттисты все, что у него было, а потом подожгли его картины. Когда я видел его в последний раз, его избивали плетками, словно мула, чтобы он поживее таскал на спине свои богатства им на телеги. А! Будь оно все проклято! — Повар под сушилкой всхрапнул во сне и дернул ногой, так что деревянная ложка со стуком покатилась по полу, и Асканио едва не подпрыгнул на месте от страха. — Точно тебе скажу, Бучино, мы все здесь подохнем. Знаешь, что говорят на улицах?

— Что все случившееся — Божья кара за наши грехи?

Тот кивнул.

— Эти вонючие германские еретики поминали вслух падение Содома и Гоморры, громя алтари и грабя церкви. Говорю тебе, у меня перед глазами все время стоит тот безумец, сидящий на статуе святого Павла и проклинающий папу.

— «Узрите тварь Содома. За свои грехи Рим будет разрушен», — проговорил я глубоким голосом.

Об этом судачили вот уже несколько месяцев: голый и жилистый дикарь с огненно-рыжими волосами явился откуда-то из сельской глуши, вскарабкался на плечи святому Павлу, держа в одной руке череп, а в другой — распятие, и принялся проклинать папу за его отступничество, предрекая разграбление города через четырнадцать дней. Впрочем, пророчество, быть может, и божественное искусство, но при этом еще и крайне неточное: спустя два месяца он по-прежнему сидел в тюрьме.

— Что? Ты и вправду думаешь, что если бы в Риме изменились нравы, то всего этого не случилось бы? Пожалуй, тебе следует почаще читать собственные листки со сплетнями, Асканио. Этот город насквозь прогнил уже много лет назад. И грехи папы Климента ничуть не хуже, чем у той дюжины аферистов, что правили здесь до него. Мы страдаем не из-за слабой веры, а из-за плохой политики. Этот император терпеть не может, когда ему бросают вызов, и любой папа, возжелавший пойти против его воли — особенно принадлежащий к семейке Медичи, — должен понимать, что рискует своими яйцами.

Выслушав меня, он сдавленно захихикал и отпил еще один глоток вина. Снаружи донеслись новые крики. Опять купец? Или на сей раз банкир? Или жирный стряпчий, чей дом превосходил размерами даже его толстое брюхо и который зарабатывал себе на жизнь тем, что снимал сливки со взяток, благодаря ему текущих рекой в папские закрома? Обычно на улице он блеял, словно кастрированный козел, но когда речь заходит о страданиях и предсмертной агонии, крики всех мужчин звучат одинаково.

Асканио содрогнулся.

— Что у тебя есть такого ценного, что ты не отдал бы ни за что на свете, а, Бучино?

— Только мои яйца, — отозвался я, высоко подбрасывая в воздух два ароматических шарика моей госпожи.

— Ты никогда за словом в карман не лез, верно? Ничего удивительного, что она так к тебе привязана. Ты, конечно, маленький засранец, но я знаю с дюжину мужчин в Риме, которые не глядя махнулись бы с тобой местами даже сейчас. Ты счастливчик, что тут еще можно сказать.

— Счастье проклятых, — возразил я. Странно, но теперь, когда мы были на волосок от смерти, правда легко слетала с моих губ. — С тех самых пор, как моя мать впервые взглянула на меня и лишилась чувств. — И я ухмыльнулся во весь рот.

Он долго смотрел на меня, а потом покачал головой.

— Даже не знаю, что и думать о тебе, Бучино. Твои кривые ручки и ножки и большая голова не мешают тебе быть самоуверенным маленьким ублюдком. Знаешь, что говорил о тебе Аретино? Что само твое существование бросает вызов Риму, потому что твое уродство честнее всей его красоты. Интересно, что бы он сказал о том, что сейчас здесь творится, а? Он ведь знал, что это случится непременно. Он прямо так и сказал, когда проклял папу в своем последнем предсказании.

— Хорошо, что его здесь нет. Или обе стороны уже сожгли бы его перо.

Асканио ничего не ответил, а лишь уронил голову на стол, словно это было для него уже слишком. Иногда его можно было застать склонившимся над печатными станками даже в предрассветные часы, когда он торопился оповестить город о последних новостях из его утробы. Тогда ему нравилось ходить по краю; пожалуй, он ощущал себя едва ли не властителем дум. Но сырость тюремной камеры осушила его храбрость и подлила горечи в его жилы. Застонав, он вдруг резко выпрямился.

— Мне нужно идти. — Но его по-прежнему била дрожь.

— Ты можешь остаться здесь, по крайней мере, на некоторое время.

— Нет, нет, я не могу… мне… мне надо идти.

— Ты вернешься к прессу?

— Я… я не знаю. — Он вскочил на ноги и теперь метался по кухне, превратившись в сплошной комок нервов, морщась и вздрагивая при каждом движении. Глаза его испуганно скользили по комнате. Снаружи крики нашего соседа сменились дикими прерывистыми стонами. — Хочешь знать, что я сделаю, когда все это кончится? Вытащу свою вонючую задницу отсюда. Осяду где-нибудь подальше. И попробую вкусить мирной жизни.

Вот только мирная жизнь рушилась на наших глазах. Взгляд его вновь безостановочно заметался по комнате.

— Ты должен пойти со мной, Бучино. Ты умеешь считать в уме, а твои пальцы жонглера с легкостью справятся с набором букв. Подумай над моим предложением. Может, ты сумеешь пережить все это, но даже лучшие куртизанки остаются в профессии всего несколько лет. А так, я думаю, мы с тобой оба преуспеем. У меня есть деньги, и, учитывая твое знание темных улочек и переулков, я готов биться об заклад, что ты благополучно выведешь нас отсюда.

Изнутри дома донесся какой-то звук. Такое впечатление, что кто-то встал и теперь бродил впотьмах. Асканио подскочил к двери прежде, чем я успел открыть рот. Его снова прошиб пот, и дышал он тяжело и с хрипом. Я провел его к главному входу и, поскольку он, в некотором роде, числился моим другом, объяснил, как добраться закоулками до ворот Сан-Спирито в том месте, где еще вчера находилась городская стена, а сегодня должен был образоваться зияющий пролом. Если он сумеет дойти до него, у него появится шанс.

Лежащая снаружи в темноте площадь была пуста.

— Удачи, — сказал я.

Асканио съежился, стараясь держаться поближе к стене, и, когда он свернул за угол, мне вдруг пришло в голову, что я больше никогда не увижу его.

Вернувшись обратно на кухню, я вдруг заметил какой-то предмет на полу под столом — наверное, он выпал у Асканио из-под куртки, когда он вскочил на ноги, чтобы уйти. Нырнув под стол, я поднял тряпичный кошель. Из него выскользнула ярко-алая книжица небольшого формата в кожаном переплете: сонеты Петрарки. Безупречно выделанную кожу украшали тисненые золотом буквы, серебряные уголки и изящный круглый замок с какими-то цифрами. Ей было самое место на полке у видного ученого, а в чужом городе она запросто могла составить репутацию любому печатнику. Пожалуй, я попытался бы догнать его, если бы не услышал чьи-то шаги снаружи на каменных плитах двора. Словом, я едва успел сунуть книгу за пазуху, как в дверном проеме появилась синьорина.

Она накинула атласный пеньюар, ее роскошные волосы спутались, ниспадая на спину, а кожа вокруг губ покраснела, исцарапанная капитанской щетиной. Но глаза ее оставались ясными. Она обладала величайшим талантом — умением делать вид, будто ее бокал пустеет с такой же скоростью, как и у остальных ее сотрапезников, и при этом она ухитрялась сохранять ясную голову даже после того, как их похоть растворялась в алкоголе.

— Я слышала голоса. — Она окинула внимательным взглядом беспорядок на кухне. — Кто здесь был?

— Асканио. Бежал из студии Джанбаттисты. Художник взят в заложники, а его работы уничтожены.

— Вот как! А Маркантонио и печатный станок? Есть известия о них?

Я покачал головой.

— Боже мой… — Подойдя к столу, она опустилась на место, которое совсем недавно занимал Асканио, и положила руки ладонями на стол. Затем она осторожно покрутила шеей, словно возвращаясь к жизни после долгого сна. Мне был хорошо знаком этот ее жест, и мне случалось и забираться на лавку за ее спиной, чтобы помассировать ей плечи, когда работа оказывалась на редкость неприятной или же ночь выдавалась чересчур долгой. Но только не сегодня. — Где Адриана?

Я кивнул на буфет:

— Спряталась там вместе с близнецами. Virgo intacta3, все они. Хотя обещать, что это надолго, я не могу. Как там наш капитан?

— Спит очень беспокойно и мечется на постели, как будто все еще ведет бой. — Она помолчала, но я не стал приставать к ней с расспросами. Думаю, именно поэтому она частенько сама рассказывает мне обо всем. — Видел бы ты его, Бучино, — испанец до самых чресл. Он был так озабочен своей репутацией, что волнение подвело его. А может, он устал от собственной власти. Думаю, он даже рад, что наконец нашелся кто-то, кто готов принять на себя ответственность. — Она слабо улыбнулась, но в улыбке ее не было веселья. Крики с улицы наверняка с такой же легкостью проникли сквозь ставни ее спальни, как и на кухне. — Но под всей этой суровостью и гарью он совсем еще мальчик, и я сомневаюсь, что мы сможем долго рассчитывать на его защиту. Нужно связаться с кардиналом. Он — наша единственная надежда. Все остальные — друзья до первой беды, но если он еще жив — а у войск Карла есть резоны обойтись с ним милостиво, учитывая, как яростно он отстаивал дело императора в курии, — то я уверена, что он поможет нам.

Сидя по разные стороны стола, мы обменялись взглядами, прикидывая свои шансы.

— Что ж, в таком случае мне пора, — заявил я, поскольку мы оба знали, что идти больше некому. — Если я потороплюсь, то могу успеть до того времени, как весь дом проснется.

Она отвела глаза, словно продолжая раздумывать о чем-то, после чего сунула ладонь под платье и выложила сжатый кулак на стол. Из-под пальцев проглянули с полдюжины рубинов и изумрудов, грани которых слегка повредились, когда она вынимала камни из оправы.

— Это тебе на дорогу. Возьми их. Они могут стать твоим собственным комплектом жемчужин.

На площади царила тишина. Наши соседи то ли были мертвы, то ли им надежно заткнули рты. Над Римом вокруг меня полыхало зарево пожаров и рассвета, часть города рдела, подобно жарким углям в темноте, в то время как на востоке клубы дыма тянулись к призрачным серым небесам, обещая еще один горячий денек для массовых убийств. Передвигался я по примеру Асканио, низко кланяясь земле и держась поближе к стенам домов, прежде чем рискнуть и выйти на главную улицу. По пути мне попались несколько трупов в сточных канавах, а однажды меня окликнул чей-то голос, но прозвучал он как-то неуверенно и был, возможно, отзвуком чьего-то ночного кошмара. Чуть дальше по улице мне навстречу из полумрака выступила чья-то фигура, но человек шагал слепо, как в тумане, и явно не заметил меня. Когда мы с ним разминулись, я увидел, как он обеими руками вцепился в свою рубаху, которая представляла собой кровавое месиво, и явно старался не позволить своим кишкам вывалиться наружу.

Дворец кардинала располагался чуть в стороне от виа Папалис, там, где раньше собирался весь город, дабы поглазеть и поаплодировать огромным церковным процессиям, направлявшимся в Ватикан. Улицы здесь были настолько опрятные и красивые, что приходилось самому одеваться в чистое, чтобы пройтись по ним. Но чем больше богатств, тем сильнее разрушения и тяжелее смрад смерти. В тусклых предрассветных сумерках повсюду валялись тела, одни — изломанные и безгласные, другие — подергивающиеся и негромко постанывающие. Небольшая группа людей целеустремленно двигалась по этому импровизированному месту казни, обшаривая трупы в поисках незамеченных ценностей. Они были похожи на ворон, выклевывающих у своих жертв глаза и печень. Впрочем, они были слишком заняты своим делом, чтобы заметить меня. Если бы Рим остался Римом, а не превратился в поле брани, мне пришлось бы вести себя на улицах куда осторожнее. И пусть ростом я не выше маленького ребенка, люди замечают мою переваливающуюся походку издали и, пока не разглядят золотую оторочку моего одеяния — а иногда и после этого, — могут учинить самые жестокие проказы. Но в то утро, в хаосе войны, я выглядел сущим малышом, не давая, таким образом, надежды на поживу и не представляя угрозы. Хотя, сдается мне, этого мало, чтобы объяснить, почему я не умер. Потому что мне чуть ли не на каждом шагу попадались дети, разрубленные на куски или пронзенные насквозь. И мое хитроумие здесь тоже ни при чем, потому что мне приходилось перешагивать через останки мужчин, которые, судя по одежде — ну, или ее остаткам, — обладали куда более высоким статусом или состоянием, чем мне когда-либо грозило обзавестись, хотя теперь проку им от этого было немного.

Впоследствии, когда из рассказов страдальцев, оглашавших ночные улицы криками боли, но умудрившихся выжить, стало известно о сотнях способов, с помощью которых враг выжимал золото из рассеченной или обожженной плоти, оказалось, что тем, кто погиб в первой кровавой атаке, попросту повезло. Правда, в тот момент я так не думал. Потому что на каждого мертвеца, мимо которого я проходил, находился еще живой полутруп, привалившийся к стене и безмолвно глядящий на обрубки своих ног или пытающийся запихнуть обратно в распоротый живот лезущие наружу внутренности.

Как ни странно, но ужас не овладел мною. Пожалуй, зрелище для этого оказалось чересчур невероятным и непривычным. Местами оно даже обретало какое-то посмертное величие. В районе близ Ватикана, где теперь правили германцы, улицы были полны людей в праздничных одеяниях. Удивления достойно, как захватчики еще разбирали, с кем им следует драться, ведь слишком многие из них напялили на себя наряды своих жертв. Я видел коротышек, утопающих в мехах и бархате, воздевающих кверху стволы своих ружей, унизанные браслетами с драгоценными каменьями. Но центральное место на картине занимали все-таки их жены и дети. Женщины, следующие за наемными армиями, как говорят, похожи на кошек, согревающихся теплом бивачных костров. Но эти отличались от них, и весьма. Они были лютеранками, алчными еретичками, одержимыми не только славой Господней, но и войной. Дети их были зачаты и выкормлены прямо в дороге, тощие и жилистые, как и их родители, с грубоватыми чертами лица, словно высеченными из дерева. Расшитые жемчугом платья и бархатные юбки болтались на их худосочных телах, как на вешалках, украшенные самоцветами гребешки застряли в немытых волосах, а волочившиеся позади шлейфы бесценного атласа почернели от крови и грязи. Мне вдруг показалось, что я смотрю на армию призраков, которые, пританцовывая на радостях, чередой тянутся из ада.

А вот для мужчин главной наградой стали церковные облачения. На глаза мне попались сразу несколько «кардиналов», расхаживающих по улицам в карминово-алых мантиях со шляпами, сбитыми на затылок, и прижимающих к себе огромные кувшины с вином. Однако никому и в голову не пришло надеть монашескую рясу, потому что иерархия правит даже во времена хаоса и простые одежды недостойны упоминания. Еретики, конечно, могли уподобляться дьяволу, напяливая на себя всевозможные украшения, но жадностью они не уступали простым смертным, особенно если броской аляповатостью своих нарядов те были обязаны настоящему золоту. В то утро ни одна богато отделанная чаша или украшенная драгоценными камнями дароносица не была втоптана в грязь. Вместо этого сточные канавы были забиты осколками керамики и деревянными обломками: там было столько изуродованных статуэток Мадонны и Иисуса, что гильдии скульпторов хватило бы работы еще на полвека. А еще и реликвии. Без веры ребро святого Антония или палец святой Катерины становятся всего лишь пожелтевшими старыми костями, и в то утро на улицах были разбросаны останки святых, ради одного прикосновения к которым паломники готовы были пройти лишние пятьсот миль. Но если они и сотворили какое-либо чудо в сточной канаве, то я ничего не слыхал об этом, хотя церковь наверняка поспешила бы живописать нечто подобное, случись оно на самом деле, дабы в голос заявить о своем возрождении, и храмы стали бы открываться вновь с быстротой торговых лавок. Я готов биться об заклад, что в этом случае легковерные пилигримы с готовностью расстались бы со своими эскудо, чтобы увидеть то, что запросто могло оказаться бедренной костью торговца рыбой или пальцем проститутки.

Дом нашего кардинала был одним из лучших в Риме. Синьорина вот уже несколько лет была его фавориткой, и он хранил ей верность, словно женатый мужчина — своей законной супруге. Кардинал был умным человеком, почетным членом внутреннего круга папских приближенных. В равной мере и политик, и прелат, он вплоть до последнего времени ухитрялся играть за обе стороны: поддерживал папу в его интригах, имевших целью обрести еще большее могущество, но при этом не чурался помогать и императору. О его двуличии знали все, и в теории это должно было спасти ему жизнь. Но это в теории…

У входа в его дворец стояли двое вооруженных людей. Пританцовывая, я подошел к ним, с дурацкой улыбкой во весь рот и ужимками, словно человек, мозги которого изуродованы так же сильно, как и его тело. Один из них злобно уставился на меня, готовый проткнуть штыком. Я взвизгнул особенным образом, что всегда приводило в восторг вооруженных людей, а потом широко раскрыл рот, сунул в него два пальца и извлек на свет Божий небольшой сверкающий рубин, оставив его лежать у себя на ладони. А потом спросил, могу ли я видеть кардинала — сначала на ломаном немецком, а потом и по-испански. Один из них что-то ответил неразборчивым клекотом, затем схватил меня за шиворот и силой вновь заставил открыть рот, но то, что он там увидел, вынудило его быстренько отпустить меня. Я повторил свой фокус, и на ладони рядом с первым примостился и второй камушек. Затем я вновь повторил свою просьбу. Стражники взяли себе по рубину и позволили мне пройти.

Из главного зала мне был хорошо виден внутренний двор. Там грудой высились пожитки его высокопреосвященства, хотя далеко не все они были сочтены достойными. Он был культурным и образованным человеком, кардинал моей госпожи, обладатель обширной коллекции предметов искусства, чья стоимость измерялась не только возрастом, но и весом драгоценного металла, из которого они были сделаны. Едва я вошел внутрь, как сверху донесся чей-то крик, и мраморный мускулистый Геркулес перелетел через балюстраду, мгновенно лишившись головы и левой руки после того, как грянулся о каменные плиты внизу. Чуть дальше по коридору какой-то человек в грязной рубахе, повернувшись спиной ко мне, чистил скребком пол. Вот он выпрямился, глядя на отвалившуюся голову. Но тут к нему подошел дозорный и с такой силой ударил ногой, что он опрокинулся набок. Вот тебе и верноподданство его высокопреосвященства: когда армии не платят так же долго, как этой, для нее, очевидно, не имеет значения, у кого она разживается добычей — у друга или врага.

Я смотрел, как человек встает на ноги и оборачивается ко мне. Он двигался так, словно ноги у него были такими же кривыми и заплетались так же, как у меня, но следует признать, столь долгое пребывание на коленях явно было внове для человека столь высокого статуса. Он сразу же узнал меня, и на миг лицо его осветилось… чем? Надеждой, что я явился к нему во главе могущественной армии римских солдат, подобие которых последний раз отмечалось в седой древности, к которой он питал такую привязанность? Однако надежда умерла так же быстро, как и родилась. Будучи одним из наиболее эрудированных любителей удовольствий во всем Риме, он всегда отличался известным благородством облика. Но куда что подевалось сейчас? Редеющие волосы прилипли к его лбу, словно клочья сухой травы, льнущей к каменистому грунту, а кожа отливала нездоровой желтизной; складывалось впечатление, что он в одночасье лишился здоровья, богатства и самоуверенности. Пожалуй, просить его о помощи не было никакого смысла. Он столько не проживет. Но пусть мир его и рушился на глазах, он еще не утратил ни остроты, ни ясности ума.

— Твоей госпоже следует знать, что у нее не осталось ни защитников, ни покровителей, — быстро и настойчиво заговорил он. — Папский дворец взят в осаду. Собор Святого Петра превратился в конюшню для императорской кавалерии, а теперь, когда принц Бурбон мертв, некому остановить бойню. Остается только надеяться, что части войска обратятся друг против друга и в суматохе мы сумеем ускользнуть, пока они будут драться из-за того, что еще осталось неразграбленным. Передай ей, пусть изображает набожность и благочестие или найдет себе другой город, который сумеет по достоинству оценить ее красоту и ум. Этот же Рим… наш Рим… погиб безвозвратно. — Он в отчаянии оглянулся на творящийся вокруг разгром, в котором тонула его жизнь. — Передай ей, что я буду грезить о ней, как о Марии Магдалине, и просить Господа даровать ей прощение. И мне заодно.

Хотя я спешил изо всех сил, обратный путь занял много времени. Быть может, причиной тому было охватившее меня отчаяние, ведь теперь, не имея защитника, мы рисковали быть выжатыми досуха, пока не сгинем без следа. Мир вокруг катился в тартарары, но занимающийся день обещал быть ясным и свежим, и грабежи вспыхнули с новой силой. Я крался по улицам, на которых уже начало сбываться пророчество кардинала, и обе армии насмерть сцепились из-за очередной жертвы. Я торопился из последних сил, выныривая из боковых улочек и поспешно прячась обратно в переулки, пока ноги мои не онемели от усталости; мне пришлось сделать остановку, чтобы дать им отдохнуть. Между домом кардинала и нашим крупное войско лютеран по пятам шло за испанцами, и творимое ими насилие было тем более страшным, что грабить им было практически некого и нечего. Я отправился кружным путем, дабы избежать встречи с ними, и свернул на восток, пройдя достаточно близко от печатной мастерской Маркантонио, чтобы увидеть, что весь район объят пламенем, а его обитатели взяты в заложники или убиты. К тому времени как я добрался наконец до нашего квартала, солнце уже стояло высоко над головой; его палящие лучи лишь усиливали жажду крови. Наши захватчики уже успели превратиться в защитников, и теперь испанцы и немцы дружно поносили друг друга. Презрев усталость, я не делал передышек и, добравшись до нашей площади, не чувствовал ни ног под собой, ни страха. Дозорных у наших ворот уже не было, и двери, ведущие во двор, стояли распахнутыми настежь, приглашая войти любого, у кого имелось в достатке храбрости и оружия.

Во дворе отчаянно визжали свиньи, которых сгоняли к стенам; несколько мужчин, включая повара, стояли по колено в дерьме и грязи среди вывороченных из земли каменных плит, выкапывая сундуки. Охваченные жаждой поскорее завладеть сокровищами, они не заметили, как во двор тенью скользнул карлик.

Кухня была пуста. Джакомо и Заккано я обнаружил в гостиной, оба сидели у стены посреди осколков стекла и керамики. Когда я подошел ближе, Джакомо поднял на меня глаза, а вот Заккано так и остался сидеть, уронив голову на грудь, и слева у него темнело отверстие, выделявшееся даже на алом бархате его куртки. Оно выглядело аккуратным и неглубоким, и даже не верилось, что душа его могла улетучиться сквозь него. Я остановился прямо напротив Джакомо, так что глаза наши оказались на одном уровне, и спросил у него, что случилось. Он взглянул на меня и открыл рот, но оттуда вытекла лишь тоненькая струйка крови. Адрианы же нигде не было видно.

Я двинулся к лестнице. На нижней ступеньке, дрожа всем телом, скорчилась чья-то фигура. Хоть он был покрыт слоем нечистот и грязи, я узнал нашего мальчишку, помощника конюха. На щеке у него красовался порез, а напуган он был до полусмерти, но руки и ноги у него были целы, и в пальцах он нервно крутил жемчужину. Вне всяких сомнений, он сумел убедить себя в том, что, предав госпожу и ее богатства, он получит в награду все ожерелье.

— Где она?

В ответ он лишь передернул плечами.

Я плюнул ему в лицо и на четвереньках стал подниматься по лестнице, потому что в минуты усталости мне сподручнее перемещаться таким образом.

Я по-прежнему утверждаю, что по сравнению с другими Господь не оставил нас своей милостью. Если бы город сумел отразить нападение, то в нашем доме, как и в остальных, разразилось бы шумное торжество. Оно было бы более чем уместно еще и потому, что Фьяметте Бьянчини предстояло отпраздновать двадцать первую годовщину своего рождения. А она была в самом расцвете молодости и красоты. За шесть лет, прошедших с той поры, как мать привезла ее девственницей в Рим, она успела переспать со многими из самых богатых и образованных мужчин в Риме. У них она научилась тому, что непременно поможет ей сейчас. Если жена пребывает в полной власти своего мужа и вынуждена цепляться обеими руками за одного-единственного мужчину, а обыкновенная шлюха принадлежит всем, кто пользует ее, то моей госпоже повезло, потому что она могла выбирать себе ухажеров, сохранив таким образом частичку себя. Сей факт, вкупе с ее острым умом, воспитанием и несомненной красотой, придал ей определенной уверенности в вопросах плоти, которой лишены большинство женщин. И теперь, если фортуна и обстоятельства обратятся против нее, таланты профессии помогут ей пережить нелегкие испытания. Во всяком случае, именно так я успокаивал себя, пока не добрался до верхней площадки.

Из-за двери до меня донеслось негромкое бормотание, очень похожее на монотонное песнопение. Я повернул ручку двери, ожидая, что она окажется заперта. Но та отворилась.

Кінець безкоштовного уривку. Щоби читати далі, придбайте, будь ласка, повну версію книги.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.