Homer / Homère / Гомер

Odyseja / The Odyssey / L'Odyssée / Одиссея

_______

Tekst – Text – Texte – Текст:

Polski / Englisch / Français / Русский

Armoryka

Sandomierz

Projekt okładki: Juliusz Susak 

Na okładce: Karl von Blaas (1815–1894), Ulyssus and Sirens, (1882)

(licencja public domain), źródło: http://commons.wikimedia.org/wiki/File:Carl_von_Blaas_-_Ulyssus_and_Sirens_(1882).jpg
(This file has been identified as being free of known restrictions under copyright law, including all related and neighboring rights). 

Copyright © 2014 by Wydawnictwo „Armoryka”

Wydawnictwo ARMORYKA

ul. Krucza 16

27-600 Sandomierz

tel +48 15 833 21 41

e-mail: wydawnictwo.armoryka@interia.pl 

http://www.armoryka.pl/ 

ISBN 978-83-7950-233-2

Homer

Odyseja

przełożył Lucjan Siemieński

Pieśń I

Zgromadzenie bogów.  Rady Ateny dla Telemacha

Muzo! Męża wyśpiewaj, co święty gród Troi

Zburzywszy, długo błądził i w tułaczce swojej

Siła różnych miast widział, poznał tylu ludów

Zwyczaje, a co przygód doświadczył i trudów!

A co strapień na morzach, gdy przyszło za siebie

Lub za swe towarzysze stawić się w potrzebie,

By im powrót zapewnić! Nad siły on robił,

Lecz druhów nie ocalił: każdy z nich się dobił

Sam, głupstwem własnym. Czemuż poświęcone stada

Heliosowi pojadła niesforna gromada?

Za karę bóg też nie dał cieszyć się powrotem.

Jak było? Powiedz, córo Diosa, coś o tem!

Wszyscy inni, uszedłszy srogiego pogromu,

Krwawych burz i bitw morskich, wrócili do domu;

Jego tylko, serdecznie do swoich, do żony

Tęskniącego, trzymała w skale wydrążonej

Nimfa Kalypso, z bogiń najcudniejsza kształtem,

Pragnąca go małżonkiem przy sobie mieć gwałtem.

A nawet kiedy nastał w czasów kołowrocie

Ów rok, iż z woli bogów o prędkim powrocie

Do Itaki mógł myśleć, to jeszcze i wtedy

Nie ujrzał swoich, końca nie widział swej biedy.

Zgoła wszystkim niebianom żal było tułacza;

Posejdon sam mu tylko mściwy nie przebacza

I wciąż, póki nie wrócił do dom, ścigał w tropy.

Szczęściem bóg ten był odszedł aż na Etyjopy

Zamieszkujące ziemi rubieże ostatnie,

A rozpadłe w dwóch ludów połowice bratnie:

Z tych jedni wschód, a zachód drudzy zamieszkali;

A gdy ci hekatombę sutą wyprawiali

Z byków i kóz, Posejdon godował wraz z nimi.

Podonczas Zeus olimpski ze zgromadzonymi

W pałacu swym bogami zasiadł i w te słowa

Mówił on, rodu bogów i ludzkiego głowa,

Że myśl jego Ajgistem gładkim zaprzątniona,

Którego zabił Orest, syn Agamemnona.

Więc o nim myśląc, tak się ozwał w bogów radzie:

»Że też to na karb niebian człowiek wszystko kładzie,

Co dozna złego; chociaż sam swoją głupotą,

Idąc wbrew Przeznaczeniu, ugrzęza w to błoto!

Toż i ninie Ajgistos, w przekór wyrokowi,

Czyż nie porwał małżonki Agamemnonowi

I nie przywłaszczył sobie, a wracającego

Męża czyliż nie zabił? Wszakżem go od tego

Długo naprzód hamował, grożąc srogą karą

Przez czujnego Hermesa, aby żadną miarą

Nie ważył się zabijać ani brać mu żony,

Gdyż przez Oresta Atryd będzie odemszczony,

Gdy ten w lata dojrzeje, zatęskni do swoich.

Tak go przestraszył Hermes, lecz napomnień moich

Nie słuchał twardy Ajgist; swoje zrobił gwałtem,

Aż dziś za wszystkie grzechy zapłacił ryczałtem«.

Więc na to mu Atene rzekła sowiooka:

»Ojcze, o mój Kronidzie! Cześć tobie wysoka,

Że on zdrajca wziął karę słuszną za swe zbytki:

Oby tak każdy ginął, jak on zbrodniarz brzydki!

Za to serce się kraje, gdy na myśl mi przydzie

Ów nasz dzielny Odysej, co tyle lat w biédzie,

Siedzi tam udręczony, tęskniący za domem,

Na ostrowiu lesistym, wkoło mórz ogromem

Oblany, kędy nimfa mieszka tam urodna,

Córa Atlasa, morze znającego do dna,

Barkiem dźwigającego wielkie słupy one,

Na których wisi z ziemią niebo zawieszone.

Ona to stęsknionego tułacza wciąż trzyma,

Czaruje go pochlebstwem, pieszczotą, oczyma,

By się wyrzekł Itaki. On się nie wyrzeka,

I byle dym itacki ujrzeć choć z daleka,

Już by umarł bez żalu! Ciebież to nie wzrusza,

O mój Olimpski! Za nic masz Odyseusza

Tyle ofiar nam danych pod Troją, gdzie nawy

Argejskie stały? Zeusie! Bądźże nań łaskawy!«

Odpowiedział jej na to Kronid gromowładny:

»Jakiż to z ust twych wyraz wymknął się nieskładny?

I jaż bym Odyseja w pamięci zagubił

Najmędrszego, co tyle obiat składać lubił

Nam nieśmiertelnym, panom na niebie szerokiem?

Li Posejdon go ściga zemstą krok za krokiem

Nieubłaganą za to, że mu tam Kyklopa

Polyfema oślepił, najdłuższego chłopa,

Mocnego jak bóg, który w Kyklopów czeredzie;

Więc, że Polyfem z nimfy Toosy ród wiedzie,

Córki Forkisa, morskich strażnika pustkowi,

Co w pieczarze poddała się Posejdonowi,

Gdzie ją napadł - z tych przyczyn Posejdon wre złością

I nie zabić Odysa, ino przeciwnością

Chce go znękać, w powrocie do dom mu przeszkadzać.

Na to sposób: na wiece bogów pozgromadzać

I powrót mu zapewnić. Posejdon gniew złoży;

Sam on nic nie podoła przeciw sile bożej,

Gdy wszyscy nieśmiertelni na niego powstaniem«.

Na to Atene z takim ozwała się zdaniem:

»Ojcze Kronidzie! Władco władnących mocarzy!

Jeśli na wiecu bogów ten wynik przeważy,

Żeby Odys powrócił do ojczystych śmieci,

To pchnijmy argobójcę Hermesa, niech leci

Tam, na ostrów Ogygii, i niech nimfie onej

Pięknowłosej oznajmi wyrok niecofniony

O powrocie Odysa do dom i bez zwłoki.

Ja tymczasem obrócę na Itakę kroki,

W synu ducha poostrzę, rozbudzę w nim żywy

Ogień męstwa, by zaraz na koło Achiwy

Bujnokędziorne zwołał, a tych zalotników

Odprawił - czy już nie dość baranów i byków

Krętorogich mu zjedli? Potem pchnę mołojca

Do Sparty i na Pylos piaszczysty. Niech ojca

Tam szuka i pozbiera o nim różne wieści,

Przy tym wśród ludzi sławy nabędzie i cześci«.

To rzekłszy podwiązała złociste sandały

Pod stopki sobie; nimi ponad morskie wały,

Ponad bezbrzeżne stepy buja z wiatru wiewem.

W dłoń pochwyciła oszczep z ciężkim długim drzewem

O miednym grocie; tłumy mężów nim obala,

Gdy ją, córę strasznego ojca, gniew zapala

I tak zbiegła ze szczytów Olimpu, aż wreszcie

Stanęła u bram zamku Odysa, tam w mieście

Itace, w ręku oszczep dzierżąca spiżowy,

Niby tafijskie książę: Mentes, gość domowy.

Więc przed gankiem ujrzała dziarskich zalotników,

Igrających wesoło ciskaniem kamyków,

I na skórach tych wołów, co sami pobili,

Porozwalanych. W dworze rojem się kręcili

Keryksi, czeladź: jedni mieszali na poły

W kraterach wino z wodą; owi tarli stoły

Smokliwymi gąbkami; ci nieśli zastawy

I rozdzielali mięsne biesiadnym potrawy.

Gościa zoczył Telemach podobien do bożka,

Siedzący tam śród gachów; wżdy myśl jego gorzka,

Bo ciągle obraz ojca stał mu przed oczami:

Oby wrócił, ład zrobił raz z tymi gachami

I wypędził ich z domu! To i cześć odzyska,

I jak pierwej - zawładnie u swego ogniska.

O tym siedząc śród gachów myślał, aż Palladę

Ujrzawszy, pobiegł do wrót szybko, choć nierade

Serce w nim, że gościowi tak długo kazano

U wrót czekać. Więc ścisnął przez gościa podaną

Prawicę, a odjąwszy mu z niej włóczń spiżową,

Przemówił doń i takie rzucił lotne słowo:

»Rozgość się, cudzoziemcze; w domu moim witaj!

Zjedz co wprzódy, a potem, o co zechcesz pytaj«.

To rzekłszy szedł - a Pallas za nim. Gdy tak w dwoje

Wstąpili na wysokie zamkowe pokoje,

Wzięty oszczep w osobnym postawił skarbczyku,

Opierając go o słup, gdzie innych bez liku

Odysowych oszczepów stało w ładnym szyku.

Zaś samą w krześle sadził i roboty drogiej

Kobierzec jej podesłał, nożnik dał pod nogi,

Obok niej na chędogiej sam zasiadłszy ławie,

Lecz daleko od gachów, by gość przy tej wrzawie

Niesfornej tłuszczy obiad mógł spokojnie spożyć,

A też, by się z myślami o ojcu otworzyć.

Służebna wraz przyniosła w nalewce złocistéj

Na srebrnej misie wodę i lała zdrój czysty

Jej na ręce. Stół gładki postawiła przed nią,

A z spiżarni różnego jadła niepoślednio

Zniosła skrzętna szafarka, toż chlebne pieczywo;

Potem krajczy podawał przeróżne mięsiwo

W kopiastych misach, kubki postawił przed nimi,

A keryks je dolewał: wciąż były pełnymi.

Już rzesza butnych gachów weszła do świetlice,

Długim rzędem zasiadła stołki i ławice;

Keryksi wodę do rąk nosili, a chlebne

Kosze na stół stawiały dzieweczki służebne,

Pachołcy w czasze wino leli zielonawe -

I wszyscy się rzucili rękoma na strawę;

A najadłszy, napiwszy do syta, marzyli

Rozkosznicy o nowej dla się krotochwili.

Do pląsów ich ochota i do piosnek brała,

Bez czego by się żadna uczta nie udała.

Więc keryks dał cytarę Femiowi do ręki,

Co umiał najsławniejsze wywodzić piosenki;

A choć mu wobec gachów śpiewać się nie chciało,

Brząknął w struny i dumę zanucił wspaniałą.

Wtenczas Telemach, schylon ku Atenie głową,

Rzekł z cicha, by nie doszło do nich jedno słowo:

»Miły gościu! Co-ć powiem, niech cię nie pogniéwa:

Patrz, jak gawiedź przy śpiewkach i pląsach używa,

Bezkarnie trawiąc mienie po wielkim człowiecze,

Którego białe kości deszcz w polu gdzieś siecze

Lub nie grzebione ciało liżą morskie fale.

O, gdyby niespodzianie stanął tu w swej chwale,

Każdy by z nich bez targu za dobrych nóg dwoje

Zrzucił z siebie ten ciężar złota i te stroje.

Lecz snadź rodzaj ten śmierci był mu przeznaczony,

I nic go już nie wskrzesi! A choć i w te strony

Czasem wieść się zaplącze o jego powrocie,

Lecz któż by wierzył baśniom! - A teraz się do cię

Zwracam, byś ciekawości mojej też dogodził.

Z jakiegoś ludu, miasta? Mów mi, gdzieś się rodził?

Jakeś się dostał? Czyjże okręt do Itaki

Przywiózł cię? Co za jedne te twoje flisaki?

Bo przecież się tu dostać nie mogłeś piechotą.

Jedno by prawdę wiedzieć, zapytuję o to.

Pierwszyś to raz w Itace? Czy też ongi może

Bywałeś tu za ojca mojego w tym dworze,

Kiedy się doń zjeżdżało siła zacnych osób,

A on wszystkich w gościnny podejmował sposób?«

Na to mu sowiooka córa Diosowa

Rzekła: »Wszystko, co-ć powiem, prawda aż do słowa.

Mentes jestem, Anchiala mienię się być synem,

A sam władam żeglownych Tafijotów gminem.

Teraz tutaj przybyłem; mam liczną osadę

I do obcojęzycznych ludów morzem jadę,

By za towar żelazny kupić miedź w Temezie.

Od miasta podal stoi okręt, co mię wiezie,

W zatoce Rejtron, u stóp Nejonu leśnego.

Chlubię się, żem był nieraz gościem ojca twego.

Możesz o to Laerta spytać, twego dziadka;

Staruch pono do miasta zagląda dziś z rzadka,

Samotnie doganiając na wsi dni ostatka,

Przy starce, co go karmi strawą i napitkiem,

Gdy w wieczór wróci do dom zmordowany zbytkiem

Łażenia, jak dzień długi, śród winnicznych wzgórzy.

Otóż słysząc, że ojciec twój wraca z podróży,

Tu-m zaszedł. Że go nie ma? Snadź szkodzą mu bogi;

Bo przecież umrzeć nie mógł Odysej nasz drogi.

Pewnie na jakiej wyspie, wkoło oceanem

Oblanej, gdzieś tam kiśnie pod twardym tyranem

Lub śród dziczy, co gwałtem trzyma go w niewoli.

Otóż chciałbym o jego powróżyć ci doli

Z tych przeczuć, jakie w duszę wlali mi niebianie:

Być może, iż co powiem, nareszcie się stanie;

Acz-em nie wieszcz i z lotu ptaszego nie wróżę,

To wiem, że wnet się skończą te jego podróże:

Wróci nasz tułacz, wróci w własny próg domowy;

A choćby go trzymały żelazne okowy,

Wyłamie się, ucieknie; wszak nie bity w ciemię!...

O jednej tylko prawdzie, proszę, oświeć-że mię:

Tyżeś-to w tej osobie własny syn Odysów?

Podobieństwa w nim wiele masz z oczu i rysów.

Widywałem go nie raz, nie dwa, jeszcze wprzódy,

Nim pod Troję popłynął na boje i trudy

Z herojami Achai, co tam popłynęli.

Odtądeśmy z Odysem już się nie widzieli«.

Na to roztropnie odrzekł Telemach młodziutki:

»Dowiedz się, gościu, z ust mych prawdy bez ogródki:

Że on jest ojcem moim, tak matka powiada.

Ja nie wiem. Tej pewności nikt z nas nie posiada.

Wolałbym jednak synem być po szczęsnym człeku,

Co by we własnym gnieździe sędziwego wieku

Dopędzał. Lecz tu u nas mówią pospolicie,

Że ten najnieszczęśliwszy z ludzi dał mi życie«.

Na to mu sowiooka tak odpowiedziała:

»Z woli bogów niepróżna ród twój czeka chwała,

Jeśli Penelopeja takiego ma syna!

Wprzód jednak rzeknij prawdę: jaka to przyczyna

Tych godów i hałasów? Co to wszystko znaczy?

Czy stypa, czy wesele? Bo przecież inaczéj

Zwykła uczta wygląda. Patrząc na te gbury

Szumiące, jakby dwór ten nogami do góry

Przewrócić chcieli, każdy przy zdrowym rozumie

Wszedłszy tu, zapomniałby języka w tym tłumie«.

Więc roztropny Telemach jął mu się spowiadać:

»Cudzoziemcze! Jak widzę, pragniesz mnie wybadać.

Słuchajże! Ongi dom ten cnotą, dostatkami

Słynął, póki on jeszcze przebywał tu z nami.

Alić mąż wielki z bogów przekornych wyroku

Znikł ze świata, w bezślednym gdzieś ukrył się mroku.

Ja sam może bym jego tak nie płakał zgonu,

Gdyby był legł z drugimi na polach Ilionu

Lub na ręku przyjaciół skończył już po wojnie.

Wtenczas przynajmniej ludy achajskie przystojnie

Pamięć by bohatera uczciły mogiłą -

Moje imię z nim razem w prawnukach by żyło.

Ale on srogim harpiom dostał się w zdobyczy;

Bez widu, słychu przepadł. A syn cóż dziedziczy?

Łzy i ból. Nie dość, że już płaczę nieboszczyka,

Los mię jeszcze innymi kolcami dotyka:

Ilu władyków bowiem panuje w tej stronie

Na lesistym Zakincie, Samie, Dulichionie,

I wszyscy, co na skalnej Itace rej wodzą,

Zalecają się matce mojej, dom nasz głodzą.

Ona zaś ni odmawia, ni spełnić się śpieszy

Tych ślubów! A tymczasem od drapieżnej rzeszy

Dobytek mój pożarty; wkrótce i mnie schłoną!«

Na to, że była gniewem Atene wzburzoną,

Rzekła: »Przebóg! O, jakże nam tu nie dostaje

Twojego ojca! Zaraz starłby w proch tę zgraję,

Niechby przybył i we drzwiach tej izby się zjawił

W hełmie, ze szczytem, kopie dwie ku nim nastawił,

Taki, jakim go pierwszy-m raz poznał przed laty

W domu u nas, gdzie wesół hulał, chwat nad chwaty,

Z Efyry gdy od Ila wracał Mermeryda,

Dokąd jeździł okrętem myśląc, że mu wyda

Do zatrucia pierzastych strzał mordercze trutki;

Wżdy Ilos dać mu nie chciał, z tej jedno pobudki,

Że mu strach było ściągnąć za to bogów karę;

Więc dał mu je mój ojciec, lubiąc go nad miarę.

Otóż gdyby się Odys naraz zjawił taki,

Gardła by, klnąc żeniaczkę, dały te junaki!

Lecz w tajnych dotąd losach zapisane stoi,

Czy on wróci, czy pomści, czy nie, krzywdy swojéj

W tym tu miejscu. Więc tobie najpierw przykazuję,

Abyś precz z domu wymiótł te rozpustne szuje.

O mój chłopcze! Do słów mych przywiąż udział żywy:

Zaraz jutro na wiecę powołaj Achiwy,

Przemów do nich, na świadki wezwij bogów w niebie;

Gachom rozkaż, by każdy powracał do siebie,

A matce - jeśli pragnie drugiego małżeństwa -

Niech powraca do domu ojca, do rodzeństwa;

Tam wesele jej sprawią, dadzą sute wiano,

Jak przystoi wyprawiać córę ukochaną.

Tobie zaś radzę, jeśli rada moja waży:

Uzbrój łódź, weźmij z sobą dwudziestu wioślarzy

I ruszaj, byś o ojcu mógł dostać języka

Tak z ludzkiego posłuchu, jak od poslannika

Zeusowego, co każdą wieść roznosi lotem.

Wstąp do Pylos, wypytaj Nestora, a potem

W Sparcie da ci Menelaj nowin rozmaitych.

Ostatni on z Achiwów wrócił miedziokrytych.

Gdy się dowiesz, że ojciec zdrów wraca z podróży,

To choćbyś jak był smutny, wycierp rok, nie dłużéj,

Tutaj w domu. Przeciwnie, jeżeli doprawdy

Już on nieżyw - to wrócisz tu na wyspę zawdy

I kurhan mu usypiesz, stypę jak należy

Sprawisz, i matce męża poszukasz w młodzieży.

A gdy wszystko to spełnisz, jak na cię przystało,

Wtedy obejrz się dobrze, myślą zważ dojrzałą,

Jak byś mógł zalotniki wytracić w tym dworze

Bądź fortelem, bądź wstępnym bojem. O, niebożę!

Trzeba ci już dziecięce porzucić zabawy.

Czyś nie słyszał, do jakiej Orest doszedł sławy

Między ludźmi, że zgładził Ajgista, mordercę,

Który mu ojca zabił? I tyś, moje serce,

Wzrostem, kształtem wybujał: co umiesz, czas dowieść,

Aby późny potomek z dzieł twych uplótł powieść.

Lecz już mi trzeba wracać na okręt w zatoce;

Czeladź się oddaleniem moim gdzieś kłopoce.

Pamiętaj, com ci mówił, chłopcze, myśl o sobie!«

Młodziuchny mu Telemach odrzekł w tym sposobie:

»Gościu mój! Mówisz do mnie iście tak serdecznie,

Jakby ojciec do syna; zachowam to wiecznie.

Przecież zaczekaj kęsek, choć w drogę ci pilno;

Wykąp się wprzód, dla duszy weź strawę posilną,

Abyś idąc na okręt powracał wesoły,

Obdarzon upominkiem, jakim przyjacioły

Wzajem się obdarzają«.

Atene mu na to:

»Nie zatrzymuj mię; dłuższa zwłoka dla mnie stratą.

Dar, który mi przeznaczasz, przyjmę za powrotem,

Bym go zawiózł do domu i również klejnotem

Cennym ciebie obdarzył«.

I Zeusowa córka

Rzekłszy to, sowiooka, w powietrze wprost furka

Niby ptaszę skrzydlate, do piersi chłopięcej

Wlawszy siłę i męstwo, że odtąd goręcej

Niż wpierw myślał o ojcu. Uczuć miotan mnóstwem,

Domyśliwał się w duchu, że rozmawiał z bóstwem...

Teraz boskie pacholę do gachów wróciło,

Gdzie śpiewał sławny gęślarz. W izbie cicho było,

Słuchali - a on śpiewał powrót opłakany

Spod Troi od Ateny na Greków zesłany.

Kiedy w górne komnaty doszedł śpiew ponury

Do uszu Penelopy, Ikariosa córy,

Spiesznie zbiegła po schodach na dolne pokoje,

Wżdy nie sama, przy sobie miała panien dwoje,

I gachom się zjawiła postać cnej matrony

Stojąca w progu izby wysokosklepionej,

Na lica zapuściła z głów namiotkę cienką,

Z lewej i prawej miała służebną panienkę,

I do boskiego piewcy rzekła, płacząc rzewnie:

»Femiu! Ty innych pieśni więcej umiesz pewnie,

Co ludzi, bogów sławią, a u piewców słyną.

Więc jedną z takich zabrzmij; a oni niech wino

Piją milcząc. Tej nie chcę tylko pieśni jednej

Taką boleścią serce przenika mnie biednej

Już i tak udręczonej tym płaczem ustawnym

Po małżonku, w Helladzie i na Argos sławnym«.

Telemach odrzekł na to: »Matko ukochana!

Za cóż-eś na miłego pieśniarza zdąsana?

Czy że śpiewa, jak czuje? Nie on winien temu,

Raczej Zeusa obwiniaj, że daje każdemu

Mistrzowi takie tylko, jak sam chce, natchnienia.

Nie wiń go, że nam śpiewa Greków utrapienia.

Azaliż nie tej pieśni słuchamy najchętniej,

Co czymsić nowym w sercu słuchacza odtętni?

Raczej ty się do pieśni nastrój w duszy swojej.

Przecież nie sam to Odys nie wrócił spod Troi

- Tylu innych herojów przepadło bez wieści.

Lepiej wróć do się, pilnuj roboty niewieściej,

Wrzeciona i krosienek. Naganiaj, by żwawo

Dziewczęta pracowały. Rozkaz mężów sprawą,

A i moją. Jam przecież pan tutaj we dworze«.

I cofnęła się matka w zdumionej pokorze

Mądrą synowską mowę rozważając w sobie,

A wszedłszy do swych komnat da folgę żałobie,

Pamięć męża rzewnymi oblewając łzami,

Póki Pallas jej powiek nie potrzęsła snami.

W ciemnej izbie znów wrzawę wszczęli zalotnicy.

Każdy z nich rad się dobrać do niej, do łożnicy.

Lecz Telemach słowami powściągnął zbytników:

»Matki mej zalotnicy, niechajcie tych krzyków!

Nie lepiej-ż przy tych godach zażyć krotochwili,

I takiego pieśniarza nie stokroć-że milej

Słuchać, kiedy boskimi dźwięki nas czaruje?

Jutro w rynku na wiecę wszystkich powołuję,

By obwieścić mój rozkaz krótko, węzłowacie:

Fora ze dwora! Innych schadzek czy nie macie,

Gdzie byście swój lub cudzy zjadali dobytek?

Lecz jeśli na tym rozkosz wasza i pożytek,

Aby mi nie zostawić w domu kęsa chleba,

To i mnie zjedzcie! Zaklnę nieśmiertelne nieba,

A może Zeus te psoty równym spłaci płatem,

I wszyscy gardło dacie na miejscu tu, na tem!«

Tak mówił. Oni wargi przygryźli. Skąd taka,

Dziw im, wzięła się buta dziś u Telemaka?

Więc Antinoj, Eupejta syn, nabrał go z góry:

»Pewnie cię, Telemachu, nauczył bóg który

Tak hardo się odzywać tutaj w naszym gronie?

Obyś tylko w Itace nie dał mu, Kronionie,

Panować, choć na niego władza spada z ojca!«

Na to mu wręcz odcięła roztropność mołojca:

»Antinoju! Czczej sprzeczki z tobą nie prowadzę,

Lecz jeśli Zeus ją da mi, to wezmę tę władzę.

Alboż to zostać królem masz za rzecz tak podłą?

Zaprawdę nic w tym złego: otworzy się źródło

Dochodów, zbogaciejesz i sam wzrośniesz w cześci.

Przecież achajskich kniaziów niemało się mieści

Na tej wyspie, bądź młodych, bądź w starym już wieku,

Aby to berło wzięli po wielkim człowieku.

Dla mnie dość, żebym dom mój utrzymał spokojnie

I sługi, które Odys wziął łupem na wojnie«.

Eurymach, syn Polyba, na to się ozowie:

»O tym, mój Telemachu, rozstrzygną bogowie,

Kto na przyszłość itackim ma władać ostrowem.

Ty dzierż swoje i panuj w ognisku domowym.

A póki mężów stanie w tym naszym zakątku,

Nikt by nie śmiał cię gwałtem ograbiać z majątku.

Jednak chciałbym o gościa tego spytać - powiedz,

Co zacz? Z jakiej to ziemi wziął się ten wędrowiec?

Gdzie ród jego? Dziedziczne kędyż leżą włości?

Czy o powrocie ojca przywiózł wiadomości?

Czy też we własnej sprawie tu go co przygnało?

Czemu naraz gdzieś przepadł, a do nas nieśmiało

Zbliżał się? Z twarzy przecież wyglądał szlachetnie.«

Na to roztropny młodzian Telemach odetnie:

»Eurymachu! Już ja się ojca nie spodziewam!

I przestałem już wierzyć wieściom, choć je miewam.

We wróżby też nie wierzę. Choć tam matka pyta

Sprowadzanego często o przyszłość wróżbita.

Ten zaś gość znał mojego rodzica za młodu,

Zwie się Mentes, Anchiala syn, z bitnego rodu.

Dziś żeglownym Tafijcom włada berłem błogim«.

Tak mówił przeczuwając, że ten gość był bogiem.

I gachy znów śpiewkami, wesołymi skoki

Szaleli, aż wieczorne zbliżyły się mroki.

A gdy już czarne mroki zapadły i chłody,

Każdy poszedł się wyspać do swojej gospody.

Telemach do sypialnych również szedł pokoi,

W gmachu z pięknym widokiem; ten w podwórzu stoi.

A szedł zakłopotany szukać snu, do łóżka;

Przed nim z smolnym łuczywem szła dobra staruszka

Eurykleja, Opsowa córka. Opsa spłodził

Pejsenor. Gdyż Laertes, kiedy w kupno wchodził

Swych włości, razem o nią zawarł był ugodę

I za dwadzieścia wołów kupił dziewczę młode,

Które to w domu chował w pańskiej uczciwości.

Wżdy nigdy jej nie dotknął, bojąc się zazdrości

Żony swej. Teraz ona świeciła łuczywem

Telemachowi; sercem kocha go pieściwem,

Gdy jeszcze od dziecięcych niańczyła go latek.

On, skoro drzwi otworzył do swoich komnatek,

Siadł na pościeli, zrzucił z siebie chiton miękki

I roztropnej staruszce oddał go do ręki;

A ta, złożywszy gładko fałdzik przy fałdziku,

Zawiesiła przy łóżku na ściennym gwoździku,

Po czym wyszła, drzwi srebrnym przyciągła pierścieniem,

Zasuwkę zasunęła szarpnąwszy rzemieniem.

On noc całą w wełnianym puchu ócz nie mruży;

Pallas radziła podróż: myślał o podróży.

Pieśń II

Zgromadzenie mieszkańców Itaki.  Wyjazd Telemacha

Gdy świt różanopalcą urodził Jutrzenkę,,

Syn Odysa się z łoża porwał, wdział sukienkę

Chędogą, a przez ramię zawiesił miecz srogi,

Pięknymi postołami białe opiął nogi

I wyszedłszy z komnaty, jak niebianin śliczny,

Wydał rozkaz keryksom, aby okoliczny

Lud kędziornych Achiwów na wiece zwołali;

Więc na głos ich Achaje zewsząd się ściągali.

A gdy już powołani gromadnie się znidą,

Wstąpił pośród nich, w ręku ze spiżową dzidą,

Wżdy nie sam, lotnych chartów parę miał przy sobie.

Pallas taki nadała blask jego osobie,

Że lud wszystek się cieszył z młodzieńca widoku;

Zasiadł prestoł ojcowski; starce cofli kroku.

Heroj Ajgyptios zaczął rzecz przed zgromadzeniem.

Był to zgarbiony starzec mądry doświadczeniem,

Którego syn Antifos z Odysem w wyprawie

Na Ilion koniorodny pociągnął, i w nawie

Jednej z nim pożeglował, kopijnik wyborny,

Lecz go Polyfem w jamie rozdarł - na wieczorny

Kąsek sobie ów złośnik chłopaka zostawił.

Krom niego, miał trzech innych: Eurynomos bawił

Z zalotnikami; doma dwaj gospodarzyli -

Przecież syna, co zginął, płakał każdej chwili.

Więc stary płacząc tak się ozwał do słuchaczy:

»Itakanie! Niech słucha, kto mię słuchać raczy.

Nie było u nas sejmów ni żadnej narady,

Odkąd cny Odys wywiódł pod Troję osady;

Któż więc zwołał nas ninie? Kto miał powód jaki?

Zrobiłaż to starszyzna, czy nasze junaki?

Czyżby który wieść dostał, że wracają nasi?

Niechaj mówi, co słyszał, ciekawość ugasi.

A może jaką sprawę publiczną chce wnosić?

Zawsze czyn to szlachetny, i niech mu Zeus dosyć

Darów nasypie, ile serce jego żąda!«

Telemach z słów tych wróżbę pomyślną przegląda,

A nie mogąc dosiedzieć, wpadł w pośrodek tłoku,

Żądny słowa. Wtem keryks Pejsenor, na oku

Mając go, zaraz berło podsunął do ręki;

On zwrócił się do starca i na znak podzięki

Rzekł:

»Cny starcze, ów sprawca wnet ci się przedstawi:

Jam was zwołał w najcięższym smutku, co mię dławi.

Lecz o powrocie naszych nie wiem nic takiego,

Co bym mógł wnieść do ludu tu zgromadzonego,

Tym mniej o pospolitej kraju radzić rzeczy;

Ino powiem o sobie. Dom mój się niweczy

Podwójną klęską. Naprzód stradałem rodzica:

Pod berłem jego niegdyś kwitła ta ziemica;

A teraz znowu cierpię nad domem w upadku -

Lada chwila, a koniec mienia i dostatku!

Matkę moją obsiadła rzesza zalotników;

Wszystko to syny naszych przedniej szych władyków,

A każdy od jej ojca Ikariosa stroni -

Przecież, żeby prosili, dałby sute po niéj

Wiano i rękę temu, kogo sam wybierze.

Wtomiast woleli u nas obrać sobie leże,

Rznąć z naszych obór woły, owce, kozy tłuste

Na biesiady, ognistym winem swą rozpustę

Skraplać i wszystko chłonąć - a nie ma nikogo,

Kto by jak Odys plagę odwrócił tę srogą.

Ja jej sam nie odwrócę; sił nie mam na tyle

I nie wiem, czy odwagą podołam ich sile.

Oj, dałbym sobie radę, gdyby sił po temu!

Co się święci, znieść trudno i najcierpliwszemu.

Dom mój do szczętu złupion! Ujmijcież się przecie

Krzywd mych, jeśli się wstydać sąsiadów nie chcecie

Dokoła mieszkających; wszak was bogi mściwe

Mogłyby skarać za ich gwałty niegodziwe.

Za nie się Zeus olimpski, za nie Temis nasza

Pomści, co ludzkie rady wspiera lub rozprasza!

Pofolgujcie mi, błagam! Czyż mało wam na tem,

Że własne utrapienie moje dla mnie katem?

Miałżeby kiedy Odys, rodzic mój poczciwy,

Umyślnie was obrazić, pancerne Achiwy,

Że na mnie wetujecie swe dawne obrazy

I podszczuwacie gachy? Wolałbym sto razy

Widzieć dom mój, dobytek, przez was pochłonięty:

W tym nieszczęściu ocalić można by choć szczęty;

Bo dopóty bym chodził od chaty do chaty

Krzycząc: „Wróćcie, co moje!”, ażbym odbił straty,

Gdy ninie tylko zgryzot poicie mię jadem!«

Rzekłszy to o ziem cisnął berło; łzy mu gradem

Z ócz się polały. Lud się łez jego litował:

Wszyscy wkoło milczeli i nie występował

Nikt z gromiącą pogróżką przeciw jego mowie,

Tylko syn Eupejtesa, Antinoj, tak powie:

»Chłopcze ostrojęzyczny, wyrwałeś się hardo

Z potwarzą; chcesz nas okryć wstydem i pogardą.

Cóż zalotnicy złego-ć zrobili? Gdzie wina?

Raczej w twej matce, chytrej niewieście, przyczyna.

Wszak trzy lata minęły, a na czwarty ma się,

Jak zalotnych Achiwów czczą nadzieją pasie;

Wszystkim coś obiecuje; tym, owym majaczy

Słodkimi konszachtami, lecz myśli inaczéj...

A zatem ogłaszamy wręcz, wszyscy junacy,

Dla twojej wiadomości i zgromadzonego

Ludu: Wyślij precz matkę! Niech sobie jakiego

Męża wybierze sama lub ojciec wybierze.

Bo jeśli ma nas długo trzymać w poniewierze

I liczyć na swój dowcip, dany od Pallady,

Tworzenia ślicznych tkanin, wybiegów i zdrady,

O czym-to nie słyszano nigdy za lat dawnych,

Acz w Achai bywało tyle niewiast sławnych:

Taka Alkmen i Tyro, więc Mykene cudna -

Wżdy żadna tak w swej sztuce nie była obłudna

Jak Penelopa. Chytrość nabawi ją szkody,

Bo poty łupić będziem twe mienie i trzody,

Dopóki nie przestanie trwać w swoim uporze,

Jakim ją niebo natchło. Dla niej uróść może

Sława stąd - wżdy majątek przepadnie do licha.

A jeśli wśród Achiwów nie znajdzie żenicha,

Żaden z nas nie ustąpi krokiem z tego domu,

Ani do swoich, ani narzuci się komu!«

Roztropny mu Telemach na to wręcz odpowie:

»Matkę wygnać to w mojej nie mieści się głowie,

Wygnać dawczynię życia, co mię wykarmiła -

Czy tam ojciec mój żyje, czy go śmierć zabiła!

Trudno mi także spłacić Ikariowi wiano,

Gdybym tak samowolnie wygnał ukochaną.

Oj, dałby mi on za to! A gorzej demony

Pomściłyby się, jeśli klątwa wypędzonéj

Wezwie Erynie; ludzie by mną pogardzali!

Nigdy syn z domu swego matki nie oddali.

A jeśli wam ta mowa moja serca bodzie,

To precz z dworu! Na innej osiąść wam gospodzie,

Gdzie byście swój lub cudzy zjadali dobytek!

Lecz jeśli na tym rozkosz wasza i pożytek,

Żeby mi nie zostawić w domu kęsa chleba,

To i mnie zjedzcie! Zaklnę nieśmiertelne nieba!

A wtedy Zeus te psoty równym spłaci płatem,

I wszyscy gardło dacie na miejscu, tu, na tem...«

Tak rzekł. A Zeus, szerokogrzmiący pan błękitu,

Zesłał dwa orły k’niemu lotem z góry szczytu.

Zrazu oba bujały z wiatrami po niebie

Rozpostartymi skrzydły, blisko obok siebie,

Dopiero gdy zawisły nad zgiełkliwym rynkiem,

Nuż trzepotać się w miejscu i kręcić się młynkiem,

Topiąc w te czaszki tłumu złowrogie oczyska.

Biły się szponmi pierze drąc z karku i pyska -

W końcu przez gmachy miejskie wionęły na prawo.

Lud się dziwił patrzący na tę bójkę krwawą,

I sam się w duchu pytał, co znaczą te dziwy,

Gdy Haliterses zabrał głos, witeź sędziwy,

I wobec sejmujących to otworzył zdanie:

»Co wam powiem, słuchajcie słów mych, Itakanie!

Choć, co powiem, najwięcej w zalotniki mierzy.

Im to grozi zagłada! Kto chce, niech mi wierzy.

Odyseja co ino nie widać z powrotem;

Już on gdzieś niedaleko i rozmyśla o tem,

Jak by gachom zgotował śmierci ukaranie.

Przy nich się niejednemu po skórze dostanie

Z okolicznych mieszkańców Itaki górzystéj;

Więc trzeba ich hamować - wniosek oczywisty.

Albo niech sami siebie wezmą w tęgie kluby,

A to ich uratuje od niechybnej zguby...«

Eurymach, syn Polyba, zgromił to gadanie,

Mówiąc: »Starcze! Idź do dom! Ot, wróżyłbyś lepiéj

Synom swym, czej się jakie licho ich nie czepi...

Ty zaś, mój Telemachu, słuchaj dobrej chęci

I rady: Matkę przymuś, niech wraca do ojca!

On jej sprawi wesele, wyda za mołojca

I córze ukochanej da przystojne wiano.

Inaczej Achajczyki nigdy nie przestaną

Pożądać Penelopy. Czyż boim się kogo?

Telemach nam nie straszny, choć gada tak srogo.

Nawet nas wróżby twoje, staruchu, nie straszą,

Na wiatr rzucone. Wzgardęś tylko zyskał naszą.

Zatem do szumnych biesiad wracamy, i w domu

Nigdy ładu nie dojdziesz, dopóki z nas komu

Ręki matka nie odda. Owoż tak jak pierwéj

Dobijać się o rękę jej będziem bez przerwy

I nikt z nas w inne progi pewno nie zawita,

Choćby była niejedna do wzięcia kobiéta«.

Na to roztropny młodzian Telemach odpowie:

»Słuchaj mię, Eurymachu! Słuchajcie, gachowie!

O nic was tu nie błagam, bo i słów nie staje,

Gdy o tym wiedzą bogi i wszystkie Achaje.

Statek mi tylko dajcie z dwudziestą osady,

A puszczę się na morze szerokie na wzwiady:

Będę w Sparcie, a pierwej w piaszczystym Pylosie,

Aby się o rodzica coś wywiedzieć losie;

Może od kogo z ludzi lub od posłannika

Zeusowego, dostanę o ojcu języka.

Gdy się dowiem, że żyje i wraca z podróży,

To jeszcze nań poczekam tęskny rok najdłużéj

Tutaj w domu; przeciwnie, jeżeli doprawdy

Już on nieżyw, powrócę na tę wyspę zawdy,

I kurhan mu usypię, stypę jak należy

Sprawię, i matce męża poszukam w młodzieży«.

To rzekł i usiadł młodzian. Mentor powstał zatem.

Cnego on Odyseja był druhem i bratem;

Odys mu na odjezdnem dał pieczę majątku,

Przykazał posłuszeństwo - a on strzegł porządku.

Więc w dobrej wierze starzec takie otwarł zdanie:

»Co powiem, posłuchajcie słów mych, Itakanie!

Źle to, kiedy pan, w ręku którego jest władza,

Ma serca prawość, dobry, poddanym dogadza;

Przeciwnie, złym być winien, okrutnym zbytnikiem,

Kiedy pamięć boskiego Odysa już w nikiem

Tu u ludu nie żyje, chociaż nam królował

Łagodnym berłem i nas jak ojciec miłował.

Mniej przeto za złe biorę zalotnej czeredzie,

Że w chytrym zaślepieniu pusty żywot wiedzie,

Szarpiąc mienie Odysa; za to kiedyś szyje

Dadzą, dziś się łudzący, że Odys nie żyje.

Atoli reszcie gminu za złe mam, że siedzi

Niemy i nawet słowem nie karci gawiedzi;

Liczniejszy, a tej garstki nie okiełzna drobnej«.

Na to syn Euenora Lejokrit rzekł złobny:

»Mentorze! Podżegaczu! Głupstwa pleciesz w szale;

Lud szczujesz na nas. To ci się nie uda wcale,

Żebyś liczbą miał wydrzeć nam zaszczyt biesiady!

Sam Odysej podobno nie dałby nam rady,

Gdyby tutaj się zjawił i naszych sokołów

Brał się rugować z dworu od godowych stołów.

Nie ucieszyłoby to nawet jego żony,

Choć spragnionej do męża. Padłby porażony

Ciosem wnet, zaczepiając silniejszych liczebnie.

Widzisz więc, żeś się z mową wyrwał niepotrzebnie.

Dość tego, idźcie do dom, każdy do swej pracy.

Telemacha tam w drogę wyprawią już tacy,

Jak Mentor, Haliterses - oni, co od ojca

Datującą się przyjaźń mają dla mołojca.

Lubo sądzę, że z nami posiedzi on dłużej,

Łowiąc wieści, i tej tam zaniecha podróży«.

Tak rzekł - i dał odprawę wiecującej rzeszy.

Rozprószyły się tłumy, każdy do się spieszy,

Zalotni zaś na dworzec Odysa wtargnęli.

Telemach ma brzeg morski poszedł i w topieli

Ciemnych wód umył ręce, Ateny wzywając:

»Bóstwo, Ty, które wczoraj dom nasz nawiedzając

Rozkazałaś mi łodzią puścić się na morze

Za wieścią o mym ojcu zgubionym, co może

Wraca do nas: lecz zamiar psują mi Achiwi,

A najbardziej gachowie gwałtowni i chciwi«.

Tak się modlił. Wtem Pallas stanęła na jawie,

Mentorowi podobna w głosie i postawie,

I do młodziana rzekła uskrzydlone słówko:

»Na przyszłość, Telemachu, nie trwóż, nie drwij główką!

Jeśliś po ojcu dostał moc i serce dzielne,

Którym słowa i czyny siał on nieśmiertelne,

Tedy podróż ta dla cię nie będzie daremną...

I twój wyjazd nie trafi na przeszkodę żadną;

Ja bowiem, jako z ojcem miałem przyjaźń dawną,

Jadę z tobą i łódź ci przysposobię spławną.

Tymczasem wracaj do dom, z gachami się zadaj,

Podróżną żywność gromadź, w naczynia układaj,

Wino w dzbany, a mąkę, co chłopom moc daje,

Pakuj w wory skórzane. Ja zaś sobie zraję

Tam i sam między ludem nieco ochotnika.

A że w morskiej Itace wiele się spotyka

Tak starych, jak i nowych na wybrzeżu łodzi,

Więc wybiorę najlepszą; gdy się nałagodzi

I opatrzy, wraz spuścim łódź na pełną wodę«.

Tak rzekła Kronionowa córa. Chłopię młode

Na głos bogini rusza spiesznymi krokami

Ku domowi, po drodze bijąc się z myślami.

W domu zastał tłum gachów, jak sobie w najlepsze

W dziedzińcu kozy łupił, smalił tłuste wieprze.

Aż oto i Antinoj ze śmiechem ku niemu

Pomknął, ścisnął za rękę i rzekł po swojemu:

»Telemachu wymowny, zagorzała głowo!

Nie gorsz się postępkami naszymi ni mową.

Jedz, pij razem tu z nami, tak samo jak wprzódy,

A o podróż Achajom zostaw wszystkie trudy:

Łódź ci dadzą, wioślarzy, byś w boskim Pylosie

Prędzej się mógł dowiedzieć coś o ojca losie«.

Roztropny mu Telemach na to odpowiedział:

»Nigdy bym, Antinoju, przy godach nie siedział

Z zuchwalcami, by z nimi zażyć krotochwile!

Czyż wam mało, gachowie, żeście mi już tyle

Przetrawili majątku, pókim był dziecięciem?

Dziś, gdym podrósł i własnym zrozumiał objęciem,

Co świat gada - a piersi męskie duch rozpiera -

Zobaczę, czy nie przyjdzie na was straszna Kera,

Bądź do Pylos pojadę, bądź zostanę z wami.

Wżdy jadę! Ta się podróż, jak tuszę, uda mi,

Choćby na cudzej łodzi, bo swego okrętu

Ni flisów nie mam, przez was złupiony do szczętu«.

To rzekł i rękę umknął z jego dłoni zdradnej,

A gachy, sposobiące w izbie stół biesiadny,

Drwili zeń; ów i drugi językiem szermował,

Aż jakiś tam pyszałek z tym się wysforował:

»Coś Telemach się bierze do nas nie na żarty!

pewnie oprawców z Pylos albo też ze Sparty

Zmówi na nasze gardła, gorąco kąpany!

Może też do Efyry, w ów kraj wychwalany,

Kopnie się po mordercze, z ziół dobyte trutki,

I do wina nam wmiesza? Oj, żywot nasz krótki!«

Po nim znów inny śmiałek tak się naigrawa:

»Kto wie, czy mu na dobre wyjdzie ta wyprawa,

I czy go, jak Odysa, nie pochłoną wały?

Uważcie, jaki kłopot byłby stąd niemały:

Trzeba by się spuścizną dzielić i dom ładzić,

Żeby matkę z małżonkiem nowym w nim osadzić«.

Tak mówili, gdy młodzian w wysokosklepienne

Skarbce zaszedł ojcowskie, gdzie miedź, złoto cenne

W kupach leżały; w skrzyniach suknie pochowane,

W łagwiach oliwa wonna; toż dzbany gliniane

W rząd, o ścianę oparte, stały z winem starem,

Tym najsmaczniejszym, niemal że boskim nektarem

Odysa, jeśli tenże trudy i przygody

Złamie i kiedyś wróci do własnej zagrody.

Sklepy te drzwi warowne zamykały szczelnie

Na dwie kłódki. Szafarka w nich krząta się dzielnie

Dzień i noc, pańską własność mająca w dozorze,

Eurykleja Opsówna - Ops po Pejsenorze.

Telemach ją do sklepu zwołał i rzekł: »Nuże,

Matulu! Nalej winem gliniane mi kruże,

Wystałym i najlepszym, jakie ma piwnica,

Krom tego, co je chowasz dla mego rodzica,

Gdyby kiedyś powrócił do nas w zdrowia pełni.

Nalej takich dwanaście i zatkaj najszczelniej;

Toż w miechy gęstoszyte mąki mi nabierzcie -

Dość będzie cienko mlonej nabrać miar dwadzieście;

Wżdy o tym nic nie trzeba mówić do ostatka.

Sami to wszystko zróbcie; a w wieczór, gdy matka

Pójdzie sobie na górę i spać się układnie,

Będę mógł te przybory powynosić snadnie,

Gdyż wyjeżdżam do Sparty; lecz pierwej w Pylosie

Chciałbym się o ojcowskim coś dowiedzieć losie«.

To rzekł, a Eurykleja łzami się zaléwa,

Głośno łkając, w te słowa k’niemu się odzywa:

»Synku! Cóż znowu do cię przystąpiło? Za czem

Miałbyś gdzieś w świat za oczy puszczać się tułaczem,

Panicz, jedynak? Kiedy nie ma wątpliwości,

Że Odysej daleko złożył swoje kości!

A oni, gdy odjedziesz, nastąpią-ć na życie,

I aby twój majątek posiąść, zgładzą skrycie.

Ot! Siedź lepiej na swojem! Nikt cię stąd nie goni

Szukać strachu i burzy na bezdennej toni«.

Na to rzekł jej Telemach, roztropne pacholę:

»Nie trap się, nianiu! Boską spełniam tylko wolę.

Wżdy przysiąż, że mej matce nie powiesz, co robię,

Aż w jedenastej albo aż w dwunastej dobie,

Chyba gdyby kto doniósł lub mię zawołała;

Nie chciałbym, by się łzami psuła jej płeć biała«.

To rzekł. Ona na wielkie bogi mu przysięgła,

A przysiągłszy, największym zaklęciem się sprzęgła.

I wino jęła toczyć wraz w kruże gliniane,

Mąkę zsypywać w miechy gęsto zeszywane.

On zaś poszedł do izby, gdzie gachów biesiada...

Znowu na inny fortel Pallada się wzięła:

Śpiesznie w dworzec boskiego Odysa wionęła

I tam gachom snem słodkim zaprószyła oczy,

Że niejeden z pijących, gdy go sen zamroczy,

Czaszę z ręki upuścił. Więc się zataczając

Na spoczynek do miasta poszli, nie mieszkając.

Wtedy Zeusowa córa o oczach błękitnych

Wywoła Telemacha z głębi komnat szczytnych,

Mentorowi podobna i z głosu, i twarzy:

»Telemachu, tam garstka pancernych wioślarzy

Czeka już; brak im ciebie tylko, a odpłyną.

Śpieszmy się, by z wyjazdem nie spóźnić się jeno!«

To wyrzekła Atene i śpiesznie szła przodem;

On za boginią równym też podążał chodem.

A gdy tak do korabiu doszli, co w przystani,

Czekali kędzierzawi flisy tam zebrani.

Do nich więc świętej mocy Telemach rzekł: »Ano!

Chodźcie, mili, po żywność już przygotowaną

U mnie w domu... Przed matką cała rzecz ukryta;

Krom starki jednej, żadna nic nie wie kobiéta«.

Rzekł - i przodem podążył; oni za nim w ślady

Znieśli żywność do łodzi burtownej na składy,

Ustawiając w tym szyku, jak rozkaz im dany,

Aż i sam wszedł na pomost, przez nią poprzedzany.

Pallas siadła u steru, a tuż przy bogini

Siadł Telemach. Więc linę odczepiwszy, inni

Weszli także na statek i zasiedli ławy.

Atene im wiatr zaraz zesłała łaskawy:

Zefir wiejący czuby fal czarniawych gładzi.

Telemach wciąż do miłej przemawiał czeladzi,

By śpiesznie ład czyniła; więc robią, co każe:

Sosnowy maszt wbijają w drążonym ligarze,

Wyprostowują, z dołu biorą w mocne sznury,

I na rzemieniach żagle podciągną do góry.

Jakoż płótna wiatr nadął, i wełny z łoskotem

Bijąc o boki nawy, gdy nurt pruła lotem,

Coraz spieszniej ją gnały po wodnym odmęcie.

A tak, gdy umocnili sprzęty na okręcie,

Wnieśli po sam czub winem napełnione czary,

Z nich bogom nieśmiertelnym zlali część ofiary;

Najwięcej zaś Atenie obiat się dostało.

Bogini z nimi była do rana, noc całą.

The Odyssey

by Homer

translated by Samuel Butler

Book I

THE GODS IN COUNCIL–MINERVA'S VISIT TO ITHACA–THE CHALLENGE FROM TELEMACHUS TO THE SUITORS. 

Tell me, O Muse, of that ingenious hero who travelled far and wide after he had sacked the famous town of Troy. Many cities did he visit, and many were the nations with whose manners and customs he was acquainted; moreover he suffered much by sea while trying to save his own life and bring his men safely home; but do what he might he could not save his men, for they perished through their own sheer folly in eating the cattle of the Sun-god Hyperion; so the god prevented them from ever reaching home. Tell me, too, about all these things, oh daughter of Jove, from whatsoever source you may know them. 

So now all who escaped death in battle or by shipwreck had got safely home except Ulysses, and he, though he was longing to return to his wife and country, was detained by the goddess Calypso, who had got him into a large cave and wanted to marry him. But as years went by, there came a time when the gods settled that he should go back to Ithaca; even then, however, when he was among his own people, his troubles were not yet over; nevertheless all the gods had now begun to pity him except Neptune, who still persecuted him without ceasing and would not let him get home. 

Now Neptune had gone off to the Ethiopians, who are at the world's end, and lie in two halves, the one looking West and the other East.  He had gone there to accept a hecatomb of sheep and oxen, and was enjoying himself at his festival; but the other gods met in the house of Olympian Jove, and the sire of gods and men spoke first. At that moment he was thinking of Aegisthus, who had been killed by Agamemnon's son Orestes; so he said to the other gods: 

˝See now, how men lay blame upon us gods for what is after all nothing but their own folly. Look at Aegisthus; he must needs make love to Agamemnon's wife unrighteously and then kill Agamemnon, though he knew it would be the death of him; for I sent Mercury to warn him not to do either of these things, inasmuch as Orestes would be sure to take his revenge when he grew up and wanted to return home. Mercury told him this in all good will but he would not listen, and now he has paid for everything in full.˝ 

Then Minerva said, ˝Father, son of Saturn, King of kings, it served Aegisthus right, and so it would any one else who does as he did; but Aegisthus is neither here nor there; it is for Ulysses that my heart bleeds, when I think of his sufferings in that lonely sea-girt island, far away, poor man, from all his friends. It is an island covered with forest, in the very middle of the sea, and a goddess lives there, daughter of the magician Atlas, who looks after the bottom of the ocean, and carries the great columns that keep heaven and earth asunder. This daughter of Atlas has got hold of poor unhappy Ulysses, and keeps trying by every kind of blandishment to make him forget his home, so that he is tired of life, and thinks of nothing but how he may once more see the smoke of his own chimneys. You, sir, take no heed of this, and yet when Ulysses was before Troy did he not propitiate you with many a burnt sacrifice? Why then should you keep on being so angry with him?˝ 

And Jove said, ˝My child, what are you talking about? How can I forget Ulysses than whom there is no more capable man on earth, nor more liberal in his offerings to the immortal gods that live in heaven? Bear in mind, however, that Neptune is still furious with Ulysses for having blinded an eye of Polyphemus king of the Cyclopes. Polyphemus is son to Neptune by the nymph Thoosa, daughter to the sea-king Phorcys; therefore though he will not kill Ulysses outright, he torments him by preventing him from getting home. Still, let us lay our heads together and see how we can help him to return; Neptune will then be pacified, for if we are all of a mind he can hardly stand out against us.˝ 

And Minerva said, ˝Father, son of Saturn, King of kings, if, then, the gods now mean that Ulysses should get home, we should first send Mercury to the Ogygian island to tell Calypso that we have made up our minds and that he is to return. In the meantime I will go to Ithaca, to put heart into Ulysses' son Telemachus; I will embolden him to call the Achaeans in assembly, and speak out to the suitors of his mother Penelope, who persist in eating up any number of his sheep and oxen; I will also conduct him to Sparta and to Pylos, to see if he can hear anything about the return of his dear father–for this will make people speak well of him.˝ 

So saying she bound on her glittering golden sandals, imperishable, with which she can fly like the wind over land or sea; she grasped the redoubtable bronze-shod spear, so stout and sturdy and strong, wherewith she quells the ranks of heroes who have displeased her, and down she darted from the topmost summits of Olympus, whereon forthwith she was in Ithaca, at the gateway of Ulysses' house, disguised as a visitor, Mentes, chief of the Taphians, and she held a bronze spear in her hand. There she found the lordly suitors seated on hides of the oxen which they had killed and eaten, and playing draughts in front of the house. Men-servants and pages were bustling about to wait upon them, some mixing wine with water in the mixing-bowls, some cleaning down the tables with wet sponges and laying them out again, and some cutting up great quantities of meat. 

Telemachus saw her long before any one else did. He was sitting moodily among the suitors thinking about his brave father, and how he would send them flying out of the house, if he were to come to his own again and be honoured as in days gone by. Thus brooding as he sat among them, he caught sight of Minerva and went straight to the gate, for he was vexed that a stranger should be kept waiting for admittance. He took her right hand in his own, and bade her give him her spear. ˝Welcome,˝ said he, ˝to our house, and when you have partaken of food you shall tell us what you have come for.˝ 

He led the way as he spoke, and Minerva followed him. When they were within he took her spear and set it in the spear-stand against a strong bearing-post along with the many other spears of his unhappy father, and he conducted her to a richly decorated seat under which he threw a cloth of damask. There was a footstool also for her feet, and he set another seat near her for himself, away from the suitors, that she might not be annoyed while eating by their noise and insolence, and that he might ask her more freely about his father. 

A maid servant then brought them water in a beautiful golden ewer and poured it into a silver basin for them to wash their hands, and she drew a clean table beside them. An upper servant brought them bread, and offered them many good things of what there was in the house, the carver fetched them plates of all manner of meats and set cups of gold by their side, and a manservant brought them wine and poured it out for them. 

Then the suitors came in and took their places on the benches and seats.  Forthwith men servants poured water over their hands, maids went round with the bread-baskets, pages filled the mixing-bowls with wine and water, and they laid their hands upon the good things that were before them. As soon as they had had enough to eat and drink they wanted music and dancing, which are the crowning embellishments of a banquet, so a servant brought a lyre to Phemius, whom they compelled perforce to sing to them. As soon as he touched his lyre and began to sing Telemachus spoke low to Minerva, with his head close to hers that no man might hear. 

˝I hope, sir,˝ said he, ˝that you will not be offended with what I am going to say. Singing comes cheap to those who do not pay for it, and all this is done at the cost of one whose bones lie rotting in some wilderness or grinding to powder in the surf. If these men were to see my father come back to Ithaca they would pray for longer legs rather than a longer purse, for money would not serve them; but he, alas, has fallen on an ill fate, and even when people do sometimes say that he is coming, we no longer heed them; we shall never see him again. And now, sir, tell me and tell me true, who you are and where you come from. Tell me of your town and parents, what manner of ship you came in, how your crew brought you to Ithaca, and of what nation they declared themselves to be–for you cannot have come by land. Tell me also truly, for I want to know, are you a stranger to this house, or have you been here in my father's time? In the old days we had many visitors for my father went about much himself.˝ 

And Minerva answered, ˝I will tell you truly and particularly all about it. I am Mentes, son of Anchialus, and I am King of the Taphians. I have come here with my ship and crew, on a voyage to men of a foreign tongue being bound for Temesa  with a cargo of iron, and I shall bring back copper. As for my ship, it lies over yonder off the open country away from the town, in the harbour Rheithron  under the wooded mountain Neritum.  Our fathers were friends before us, as old Laertes will tell you, if you will go and ask him. They say, however, that he never comes to town now, and lives by himself in the country, faring hardly, with an old woman to look after him and get his dinner for him, when he comes in tired from pottering about his vineyard. They told me your father was at home again, and that was why I came, but it seems the gods are still keeping him back, for he is not dead yet not on the mainland. It is more likely he is on some sea-girt island in mid ocean, or a prisoner among savages who are detaining him against his will. I am no prophet, and know very little about omens, but I speak as it is borne in upon me from heaven, and assure you that he will not be away much longer; for he is a man of such resource that even though he were in chains of iron he would find some means of getting home again. But tell me, and tell me true, can Ulysses really have such a fine looking fellow for a son? You are indeed wonderfully like him about the head and eyes, for we were close friends before he set sail for Troy where the flower of all the Argives went also. Since that time we have never either of us seen the other.˝ 

˝My mother,˝ answered Telemachus, ˝tells me I am son to Ulysses, but it is a wise child that knows his own father. Would that I were son to one who had grown old upon his own estates, for, since you ask me, there is no more ill-starred man under heaven than he who they tell me is my father.˝ 

And Minerva said, ˝There is no fear of your race dying out yet, while Penelope has such a fine son as you are. But tell me, and tell me true, what is the meaning of all this feasting, and who are these people? What is it all about? Have you some banquet, or is there a wedding in the family–for no one seems to be bringing any provisions of his own? And the guests–how atrociously they are behaving; what riot they make over the whole house; it is enough to disgust any respectable person who comes near them.˝ 

˝Sir,˝ said Telemachus, ˝as regards your question, so long as my father was here it was well with us and with the house, but the gods in their displeasure have willed it otherwise, and have hidden him away more closely than mortal man was ever yet hidden. I could have borne it better even though he were dead, if he had fallen with his men before Troy, or had died with friends around him when the days of his fighting were done; for then the Achaeans would have built a mound over his ashes, and I should myself have been heir to his renown; but now the storm-winds have spirited him away we know not whither; he is gone without leaving so much as a trace behind him, and I inherit nothing but dismay. Nor does the matter end simply with grief for the loss of my father; heaven has laid sorrows upon me of yet another kind; for the chiefs from all our islands, Dulichium, Same, and the woodland island of Zacynthus, as also all the principal men of Ithaca itself, are eating up my house under the pretext of paying their court to my mother, who will neither point blank say that she will not marry,  nor yet bring matters to an end; so they are making havoc of my estate, and before long will do so also with myself.˝ 

˝Is that so?˝ exclaimed Minerva, ˝then you do indeed want Ulysses home again. Give him his helmet, shield, and a couple of lances, and if he is the man he was when I first knew him in our house, drinking and making merry, he would soon lay his hands about these rascally suitors, were he to stand once more upon his own threshold. He was then coming from Ephyra, where he had been to beg poison for his arrows from Ilus, son of Mermerus. Ilus feared the ever-living gods and would not give him any, but my father let him have some, for he was very fond of him. If Ulysses is the man he then was these suitors will have a short shrift and a sorry wedding. 

˝But there! It rests with heaven to determine whether he is to return, and take his revenge in his own house or no; I would, however, urge you to set about trying to get rid of these suitors at once. Take my advice, call the Achaean heroes in assembly to-morrow morning–lay your case before them, and call heaven to bear you witness. Bid the suitors take themselves off, each to his own place, and if your mother's mind is set on marrying again, let her go back to her father, who will find her a husband and provide her with all the marriage gifts that so dear a daughter may expect. As for yourself, let me prevail upon you to take the best ship you can get, with a crew of twenty men, and go in quest of your father who has so long been missing. Some one may tell you something, or (and people often hear things in this way) some heaven-sent message may direct you. First go to Pylos and ask Nestor; thence go on to Sparta and visit Menelaus, for he got home last of all the Achaeans; if you hear that your father is alive and on his way home, you can put up with the waste these suitors will make for yet another twelve months. If on the other hand you hear of his death, come home at once, celebrate his funeral rites with all due pomp, build a barrow to his memory, and make your mother marry again. Then, having done all this, think it well over in your mind how, by fair means or foul, you may kill these suitors in your own house. You are too old to plead infancy any longer; have you not heard how people are singing Orestes' praises for having killed his father's murderer Aegisthus? You are a fine, smart looking fellow; show your mettle, then, and make yourself a name in story. Now, however, I must go back to my ship and to my crew, who will be impatient if I keep them waiting longer; think the matter over for yourself, and remember what I have said to you.˝ 

˝Sir,˝ answered Telemachus, ˝it has been very kind of you to talk to me in this way, as though I were your own son, and I will do all you tell me; I know you want to be getting on with your voyage, but stay a little longer till you have taken a bath and refreshed yourself. I will then give you a present, and you shall go on your way rejoicing; I will give you one of great beauty and value–a keepsake such as only dear friends give to one another.˝ 

Minerva answered, ˝Do not try to keep me, for I would be on my way at once. As for any present you may be disposed to make me, keep it till I come again, and I will take it home with me. You shall give me a very good one, and I will give you one of no less value in return.˝ 

With these words she flew away like a bird into the air, but she had given Telemachus courage, and had made him think more than ever about his father. He felt the change, wondered at it, and knew that the stranger had been a god, so he went straight to where the suitors were sitting. 

Phemius was still singing, and his hearers sat rapt in silence as he told the sad tale of the return from Troy, and the ills Minerva had laid upon the Achaeans. Penelope, daughter of Icarius, heard his song from her room upstairs, and came down by the great staircase, not alone, but attended by two of her handmaids. When she reached the suitors she stood by one of the bearing posts that supported the roof of the cloisters  with a staid maiden on either side of her. She held a veil, moreover, before her face, and was weeping bitterly. 

˝Phemius,˝ she cried, ˝you know many another feat of gods and heroes, such as poets love to celebrate. Sing the suitors some one of these, and let them drink their wine in silence, but cease this sad tale, for it breaks my sorrowful heart, and reminds me of my lost husband whom I mourn ever without ceasing, and whose name was great over all Hellas and middle Argos.˝ 

˝Mother,˝ answered Telemachus, ˝let the bard sing what he has a mind to; bards do not make the ills they sing of; it is Jove, not they, who makes them, and who sends weal or woe upon mankind according to his own good pleasure. This fellow means no harm by singing the ill-fated return of the Danaans, for people always applaud the latest songs most warmly. Make up your mind to it and bear it; Ulysses is not the only man who never came back from Troy, but many another went down as well as he. Go, then, within the house and busy yourself with your daily duties, your loom, your distaff, and the ordering of your servants; for speech is man's matter, and mine above all others –for it is I who am master here.˝ 

She went wondering back into the house, and laid her son's saying in her heart. Then, going upstairs with her handmaids into her room, she mourned her dear husband till Minerva shed sweet sleep over her eyes. But the suitors were clamorous throughout the covered cloisters , and prayed each one that he might be her bed fellow. 

Then Telemachus spoke, ˝Shameless,˝ he cried, ˝and insolent suitors, let us feast at our pleasure now, and let there be no brawling, for it is a rare thing to hear a man with such a divine voice as Phemius has; but in the morning meet me in full assembly that I may give you formal notice to depart, and feast at one another's houses, turn and turn about, at your own cost. If on the other hand you choose to persist in spunging upon one man, heaven help me, but Jove shall reckon with you in full, and when you fall in my father's house there shall be no man to avenge you.˝ 

The suitors bit their lips as they heard him, and marvelled at the boldness of his speech. Then, Antinous, son of Eupeithes, said, ˝The gods seem to have given you lessons in bluster and tall talking; may Jove never grant you to be chief in Ithaca as your father was before you.˝ 

Telemachus answered, ˝Antinous, do not chide with me, but, god willing, I will be chief too if I can. Is this the worst fate you can think of for me? It is no bad thing to be a chief, for it brings both riches and honour. Still, now that Ulysses is dead there are many great men in Ithaca both old and young, and some other may take the lead among them; nevertheless I will be chief in my own house, and will rule those whom Ulysses has won for me.˝ 

Then Eurymachus, son of Polybus, answered, ˝It rests with heaven to decide who shall be chief among us, but you shall be master in your own house and over your own possessions; no one while there is a man in Ithaca shall do you violence nor rob you. And now, my good fellow, I want to know about this stranger. What country does he come from? Of what family is he, and where is his estate? Has he brought you news about the return of your father, or was he on business of his own? He seemed a well to do man, but he hurried off so suddenly that he was gone in a moment before we could get to know him.˝ 

˝My father is dead and gone,˝ answered Telemachus, ˝and even if some rumour reaches me I put no more faith in it now. My mother does indeed sometimes send for a soothsayer and question him, but I give his prophecyings no heed. As for the stranger, he was Mentes, son of Anchialus, chief of the Taphians, an old friend of my father's.˝ But in his heart he knew that it had been the goddess. 

The suitors then returned to their singing and dancing until the evening; but when night fell upon their pleasuring they went home to bed each in his own abode.  Telemachus's room was high up in a tower  that looked on to the outer court; hither, then, he hied, brooding and full of thought. A good old woman, Euryclea, daughter of Ops, the son of Pisenor, went before him with a couple of blazing torches. Laertes had bought her with his own money when she was quite young; he gave the worth of twenty oxen for her, and shewed as much respect to her in his household as he did to his own wedded wife, but he did not take her to his bed for he feared his wife's resentment.  She it was who now lighted Telemachus to his room, and she loved him better than any of the other women in the house did, for she had nursed him when he was a baby. He opened the door of his bed room and sat down upon the bed; as he took off his shirt  he gave it to the good old woman, who folded it tidily up, and hung it for him over a peg by his bed side, after which she went out, pulled the door to by a silver catch, and drew the bolt home by means of the strap.  But Telemachus as he lay covered with a woollen fleece kept thinking all night through of his intended voyage and of the counsel that Minerva had given him. 

Book II

ASSEMBLY OF THE PEOPLE OF ITHACA–SPEECHES OF TELEMACHUS AND OF THE SUITORS–TELEMACHUS MAKES HIS PREPARATIONS AND STARTS FOR PYLOS WITH MINERVA DISGUISED AS MENTOR.

Now when the child of morning, rosy-fingered Dawn, appeared Telemachus rose and dressed himself. He bound his sandals on to his comely feet, girded his sword about his shoulder, and left his room looking like an immortal god. He at once sent the criers round to call the people in assembly, so they called them and the people gathered thereon; then, when they were got together, he went to the place of assembly spear in hand–not alone, for his two hounds went with him. Minerva endowed him with a presence of such divine comeliness that all marvelled at him as he went by, and when he took his place in his father's seat even the oldest councillors made way for him. 

Aegyptius, a man bent double with age, and of infinite experience, was the first to speak. His son Antiphus had gone with Ulysses to Ilius, land of noble steeds, but the savage Cyclops had killed him when they were all shut up in the cave, and had cooked his last dinner for him.  He had three sons left, of whom two still worked on their father's land, while the third, Eurynomus, was one of the suitors; nevertheless their father could not get over the loss of Antiphus, and was still weeping for him when he began his speech. 

˝Men of Ithaca,˝ he said, ˝hear my words. From the day Ulysses left us there has been no meeting of our councillors until now; who then can it be, whether old or young, that finds it so necessary to convene us? Has he got wind of some host approaching, and does he wish to warn us, or would he speak upon some other matter of public moment? I am sure he is an excellent person, and I hope Jove will grant him his heart's desire.˝ 

Telemachus took this speech as of good omen and rose at once, for he was bursting with what he had to say. He stood in the middle of the assembly and the good herald Pisenor brought him his staff. Then, turning to Aegyptius, ˝Sir,˝ said he, ˝it is I, as you will shortly learn, who have convened you, for it is I who am the most aggrieved. I have not got wind of any host approaching about which I would warn you, nor is there any matter of public moment on which I would speak. My grievance is purely personal, and turns on two great misfortunes which have fallen upon my house. The first of these is the loss of my excellent father, who was chief among all you here present, and was like a father to every one of you; the second is much more serious, and ere long will be the utter ruin of my estate. The sons of all the chief men among you are pestering my mother to marry them against her will. They are afraid to go to her father Icarius, asking him to choose the one he likes best, and to provide marriage gifts for his daughter, but day by day they keep hanging about my father's house, sacrificing our oxen, sheep, and fat goats for their banquets, and never giving so much as a thought to the quantity of wine they drink. No estate can stand such recklessness; we have now no Ulysses to ward off harm from our doors, and I cannot hold my own against them. I shall never all my days be as good a man as he was, still I would indeed defend myself if I had power to do so, for I cannot stand such treatment any longer; my house is being disgraced and ruined. Have respect, therefore, to your own consciences and to public opinion. Fear, too, the wrath of heaven, lest the gods should be displeased and turn upon you. I pray you by Jove and Themis, who is the beginning and the end of councils, do not hold back, my friends, and leave me singlehanded –unless it be that my brave father Ulysses did some wrong to the Achaeans which you would now avenge on me, by aiding and abetting these suitors. Moreover, if I am to be eaten out of house and home at all, I had rather you did the eating yourselves, for I could then take action against you to some purpose, and serve you with notices from house to house till I got paid in full, whereas now I have no remedy.˝ 

With this Telemachus dashed his staff to the ground and burst into tears. Every one was very sorry for him, but they all sat still and no one ventured to make him an angry answer, save only Antinous, who spoke thus: 

˝Telemachus, insolent braggart that you are, how dare you try to throw the blame upon us suitors? It is your mother's fault not ours, for she is a very artful woman. This three years past, and close on four, she had been driving us out of our minds, by encouraging each one of us, and sending him messages without meaning one word of what she says. And then there was that other trick she played us. She set up a great tambour frame in her room, and began to work on an enormous piece of fine needlework. 'Sweet hearts,' said she, 'Ulysses is indeed dead, still do not press me to marry again immediately, wait–for I would not have skill in needlework perish unrecorded–till I have completed a pall for the hero Laertes, to be in readiness against the time when death shall take him. He is very rich, and the women of the place will talk if he is laid out without a pall.' 

˝This was what she said, and we assented; whereon we could see her working on her great web all day long, but at night she would unpick the stitches again by torchlight. She fooled us in this way for three years and we never found her out, but as time wore on and she was now in her fourth year, one of her maids who knew what she was doing told us, and we caught her in the act of undoing her work, so she had to finish it whether she would or no. The suitors, therefore, make you this answer, that both you and the Achaeans may understand-'Send your mother away, and bid her marry the man of her own and of her father's choice'; for I do not know what will happen if she goes on plaguing us much longer with the airs she gives herself on the score of the accomplishments Minerva has taught her, and because she is so clever. We never yet heard of such a woman; we know all about Tyro, Alcmena, Mycene, and the famous women of old, but they were nothing to your mother any one of them. It was not fair of her to treat us in that way, and as long as she continues in the mind with which heaven has now endowed her, so long shall we go on eating up your estate; and I do not see why she should change, for she gets all the honour and glory, and it is you who pay for it, not she. Understand, then, that we will not go back to our lands, neither here nor elsewhere, till she has made her choice and married some one or other of us.˝ 

Telemachus answered, ˝Antinous, how can I drive the mother who bore me from my father's house? My father is abroad and we do not know whether he is alive or dead. It will be hard on me if I have to pay Icarius the large sum which I must give him if I insist on sending his daughter back to him. Not only will he deal rigorously with me, but heaven will also punish me; for my mother when she leaves the house will call on the Erinyes to avenge her; besides, it would not be a creditable thing to do, and I will have nothing to say to it. If you choose to take offence at this, leave the house and feast elsewhere at one another's houses at your own cost turn and turn about. If, on the other hand, you elect to persist in spunging upon one man, heaven help me, but Jove shall reckon with you in full, and when you fall in my father's house there shall be no man to avenge you.˝ 

As he spoke Jove sent two eagles from the top of the mountain, and they flew on and on with the wind, sailing side by side in their own lordly flight. When they were right over the middle of the assembly they wheeled and circled about, beating the air with their wings and glaring death into the eyes of them that were below; then, fighting fiercely and tearing at one another, they flew off towards the right over the town. The people wondered as they saw them, and asked each other what all this might be; whereon Halitherses, who was the best prophet and reader of omens among them, spoke to them plainly and in all honesty, saying: 

˝Hear me, men of Ithaca, and I speak more particularly to the suitors, for I see mischief brewing for them. Ulysses is not going to be away much longer; indeed he is close at hand to deal out death and destruction, not on them alone, but on many another of us who live in Ithaca. Let us then be wise in time, and put a stop to this wickedness before he comes. Let the suitors do so of their own accord; it will be better for them, for I am not prophesying without due knowledge; everything has happened to Ulysses as I foretold when the Argives set out for Troy, and he with them. I said that after going through much hardship and losing all his men he should come home again in the twentieth year and that no one would know him; and now all this is coming true.˝ 

Eurymachus son of Polybus then said, ˝Go home, old man, and prophesy to your own children, or it may be worse for them. I can read these omens myself much better than you can; birds are always flying about in the sunshine somewhere or other, but they seldom mean anything. Ulysses has died in a far country, and it is a pity you are not dead along with him, instead of prating here about omens and adding fuel to the anger of Telemachus which is fierce enough as it is. I suppose you think he will give you something for your family, but I tell you–and it shall surely be–when an old man like you, who should know better, talks a young one over till he becomes troublesome, in the first place his young friend will only fare so much the worse–he will take nothing by it, for the suitors will prevent this–and in the next, we will lay a heavier fine, sir, upon yourself than you will at all like paying, for it will bear hardly upon you. As for Telemachus, I warn him in the presence of you all to send his mother back to her father, who will find her a husband and provide her with all the marriage gifts so dear a daughter may expect. Till then we shall go on harassing him with our suit; for we fear no man, and care neither for him, with all his fine speeches, nor for any fortune-telling of yours. You may preach as much as you please, but we shall only hate you the more. We shall go back and continue to eat up Telemachus's estate without paying him, till such time as his mother leaves off tormenting us by keeping us day after day on the tiptoe of expectation, each vying with the other in his suit for a prize of such rare perfection. Besides we cannot go after the other women whom we should marry in due course, but for the way in which she treats us.˝ 

Then Telemachus said, ˝Eurymachus, and you other suitors, I shall say no more, and entreat you no further, for the gods and the people of Ithaca now know my story. Give me, then, a ship and a crew of twenty men to take me hither and thither, and I will go to Sparta and to Pylos in quest of my father who has so long been missing. Some one may tell me something, or (and people often hear things in this way) some heaven-sent message may direct me. If I can hear of him as alive and on his way home I will put up with the waste you suitors will make for yet another twelve months. If on the other hand I hear of his death, I will return at once, celebrate his funeral rites with all due pomp, build a barrow to his memory, and make my mother marry again.˝ 

With these words he sat down, and Mentor  who had been a friend of Ulysses, and had been left in charge of everything with full authority over the servants, rose to speak. He, then, plainly and in all honesty addressed them thus: 

˝Hear me, men of Ithaca, I hope that you may never have a kind and well-disposed ruler any more, nor one who will govern you equitably; I hope that all your chiefs henceforward may be cruel and unjust, for there is not one of you but has forgotten Ulysses, who ruled you as though he were your father. I am not half so angry with the suitors, for if they choose to do violence in the naughtiness of their hearts, and wager their heads that Ulysses will not return, they can take the high hand and eat up his estate, but as for you others I am shocked at the way in which you all sit still without even trying to stop such scandalous goings on–which you could do if you chose, for you are many and they are few.˝ 

Leiocritus, son of Evenor, answered him saying, ˝Mentor, what folly is all this, that you should set the people to stay us? It is a hard thing for one man to fight with many about his victuals. Even though Ulysses himself were to set upon us while we are feasting in his house, and do his best to oust us, his wife, who wants him back so very badly, would have small cause for rejoicing, and his blood would be upon his own head if he fought against such great odds. There is no sense in what you have been saying. Now, therefore, do you people go about your business, and let his father's old friends, Mentor and Halitherses, speed this boy on his journey, if he goes at all–which I do not think he will, for he is more likely to stay where he is till some one comes and tells him something.˝ 

On this he broke up the assembly, and every man went back to his own abode, while the suitors returned to the house of Ulysses. 

Then Telemachus went all alone by the sea side, washed his hands in the grey waves, and prayed to Minerva. 

˝Hear me,˝ he cried, ˝you god who visited me yesterday, and bade me sail the seas in search of my father who has so long been missing. I would obey you, but the Achaeans, and more particularly the wicked suitors, are hindering me that I cannot do so.˝ 

As he thus prayed, Minerva came close up to him in the likeness and with the voice of Mentor. ˝Telemachus,˝ said she, ˝if you are made of the same stuff as your father you will be neither fool nor coward henceforward, for Ulysses never broke his word nor left his work half done. If, then, you take after him, your voyage will not be fruitless, but unless you have the blood of Ulysses and of Penelope in your veins I see no likelihood of your succeeding. Sons are seldom as good men as their fathers; they are generally worse, not better; still, as you are not going to be either fool or coward henceforward, and are not entirely without some share of your father's wise discernment, I look with hope upon your undertaking. But mind you never make common cause with any of those foolish suitors, for they have neither sense nor virtue, and give no thought to death and to the doom that will shortly fall on one and all of them, so that they shall perish on the same day. As for your voyage, it shall not be long delayed; your father was such an old friend of mine that I will find you a ship, and will come with you myself. Now, however, return home, and go about among the suitors; begin getting provisions ready for your voyage; see everything well stowed, the wine in jars, and the barley meal, which is the staff of life, in leathern bags, while I go round the town and beat up volunteers at once. There are many ships in Ithaca both old and new; I will run my eye over them for you and will choose the best; we will get her ready and will put out to sea without delay.˝ 

Thus spoke Minerva daughter of Jove, and Telemachus lost no time in doing as the goddess told him. He went moodily home, and found the suitors flaying goats and singeing pigs in the outer court. Antinous came up to him at once and laughed as he took his hand in his own, saying, ˝Telemachus, my fine fire-eater, bear no more ill blood neither in word nor deed, but eat and drink with us as you used to do. The Achaeans will find you in everything–a ship and a picked crew to boot–so that you can set sail for Pylos at once and get news of your noble father.˝ 

˝Antinous,˝ answered Telemachus, ˝I cannot eat in peace, nor take pleasure of any kind with such men as you are. Was it not enough that you should waste so much good property of mine while I was yet a boy? Now that I am older and know more about it, I am also stronger, and whether here among this people, or by going to Pylos, I will do you all the harm I can. I shall go, and my going will not be in vain–though, thanks to you suitors, I have neither ship nor crew of my own, and must be passenger not captain.˝ 

As he spoke he snatched his hand from that of Antinous. Meanwhile the others went on getting dinner ready about the buildings,  jeering at him tauntingly as they did so. 

˝Telemachus,˝ said one youngster, ˝means to be the death of us; I suppose he thinks he can bring friends to help him from Pylos, or again from Sparta, where he seems bent on going. Or will he go to Ephyra as well, for poison to put in our wine and kill us?˝ 

Another said, ˝Perhaps if Telemachus goes on board ship, he will be like his father and perish far from his friends. In this case we should have plenty to do, for we could then divide up his property amongst us: as for the house we can let his mother and the man who marries her have that.˝ 

This was how they talked. But Telemachus went down into the lofty and spacious store-room where his father's treasure of gold and bronze lay heaped up upon the floor, and where the linen and spare clothes were kept in open chests. Here, too, there was a store of fragrant olive oil, while casks of old, well-ripened wine, unblended and fit for a god to drink, were ranged against the wall in case Ulysses should come home again after all. The room was closed with well-made doors opening in the middle; moreover the faithful old house-keeper Euryclea, daughter of Ops the son of Pisenor, was in charge of everything both night and day. Telemachus called her to the store-room and said: 

˝Nurse, draw me off some of the best wine you have, after what you are keeping for my father's own drinking, in case, poor man, he should escape death, and find his way home again after all. Let me have twelve jars, and see that they all have lids; also fill me some well-sewn leathern bags with barley meal–about twenty measures in all. Get these things put together at once, and say nothing about it. I will take everything away this evening as soon as my mother has gone upstairs for the night. I am going to Sparta and to Pylos to see if I can hear anything about the return of my dear father.˝ 

When Euryclea heard this she began to cry, and spoke fondly to him, saying, ˝My dear child, what ever can have put such notion as that into your head? Where in the world do you want to go to–you, who are the one hope of the house? Your poor father is dead and gone in some foreign country nobody knows where, and as soon as your back is turned these wicked ones here will be scheming to get you put out of the way, and will share all your possessions among themselves; stay where you are among your own people, and do not go wandering and worrying your life out on the barren ocean.˝ 

˝Fear not, nurse,˝ answered Telemachus, ˝my scheme is not without heaven's sanction; but swear that you will say nothing about all this to my mother, till I have been away some ten or twelve days, unless she hears of my having gone, and asks you; for I do not want her to spoil her beauty by crying.˝ 

The old woman swore most solemnly that she would not, and when she had completed her oath, she began drawing off the wine into jars, and getting the barley meal into the bags, while Telemachus went back to the suitors. 

Then Minerva bethought her of another matter. She took his shape, and went round the town to each one of the crew, telling them to meet at the ship by sundown. She went also to Noemon son of Phronius, and asked him to let her have a ship–which he was very ready to do. When the sun had set and darkness was over all the land, she got the ship into the water, put all the tackle on board her that ships generally carry, and stationed her at the end of the harbour. Presently the crew came up, and the goddess spoke encouragingly to each of them. 

Furthermore she went to the house of Ulysses, and threw the suitors into a deep slumber. She caused their drink to fuddle them, and made them drop their cups from their hands, so that instead of sitting over their wine, they went back into the town to sleep, with their eyes heavy and full of drowsiness. Then she took the form and voice of Mentor, and called Telemachus to come outside. 

˝Telemachus,˝ said she, ˝the men are on board and at their oars, waiting for you to give your orders, so make haste and let us be off.˝ 

On this she led the way, while Telemachus followed in her steps. When they got to the ship they found the crew waiting by the water side, and Telemachus said, ˝Now my men, help me to get the stores on board; they are all put together in the cloister, and my mother does not know anything about it, nor any of the maid servants except one.˝ 

With these words he led the way and the others followed after. When they had brought the things as he told them, Telemachus went on board, Minerva going before him and taking her seat in the stern of the vessel, while Telemachus sat beside her. Then the men loosed the hawsers and took their places on the benches. Minerva sent them a fair wind from the West,  that whistled over the deep blue waves  whereon Telemachus told them to catch hold of the ropes and hoist sail, and they did as he told them. They set the mast in its socket in the cross plank, raised it, and made it fast with the forestays; then they hoisted their white sails aloft with ropes of twisted ox hide. As the sail bellied out with the wind, the ship flew through the deep blue water, and the foam hissed against her bows as she sped onward. Then they made all fast throughout the ship, filled the mixing bowls to the brim, and made drink offerings to the immortal gods that are from everlasting, but more particularly to the grey-eyed daughter of Jove.

Homère

L'Odyssée

traduction par Leconte de Lisle

Chant I

Dis-moi, Muse, cet homme subtil qui erra si longtemps, après qu’il eut renversé la citadelle sacrée de Troiè. Et il vit les cités de peuples nombreux, et il connut leur esprit; et, dans son cœur, il endura beaucoup de maux, sur la mer, pour sa propre vie et le retour de ses compagnons. Mais il ne les sauva point, contre son désir; et il périrent par leur impiété, les insensés! ayant mangé les bœufs de Hélios Hypérionade. Et ce dernier leur ravit l’heure du retour. Dis-moi une partie de ces choses, Déesse, fille de Zeus.

Tous ceux qui avaient évité la noire mort, échappés de la guerre et de la mer, étaient rentrés dans leur demeures; mais Odysseus restait seul, loin de son pays et de sa femme, et la vénérable Nymphe Kalypsô, la très-noble Déesse, le retenait dans ses grottes creuses, le désirant pour mari. Et quand le temps vint, après le déroulement des années, où les Dieux voulurent qu’il revît sa demeure en Ithakè, même alors il devait subir des combats au milieu des siens. Et tous les Dieux le prenaient en pitié, excepté Poseidaôn, qui était toujours irrité contre le divin Odysseus, jusqu’à ce qu’il fût rentré dans son pays.

Et Poseidaôn était allé chez les Aithiopiens qui habitent au loin et sont partagés en deux peuples, dont l’un regarde du côté de Hypériôn, au couchant, et l’autre au levant. Et le Dieu y était allé pour une hécatombe de taureaux et d’agneaux. Et comme il se réjouissait, assis à ce repas, les autres Dieux étaient réunis dans la demeure royale de Zeus Olympien. Et le Père des hommes et des Dieux commença de leur parler, se rappelant dans son cœur l’irréprochable Aigisthos que l’illustre Orestès Agamemnonide avait tué. Se souvenant de cela, il dit ces paroles aux Immortels:

– Ah! combien les hommes accusent les Dieux! Ils disent que leurs maux viennent de nous, et, seuls, ils aggravent leur destinée par leur démence. Maintenant, voici qu’Aigisthos, contre le destin, a épousé la femme de l’Atréide et a tué ce dernier, sachant quelle serait sa mort terrible; car nous l’avions prévenu par Herméias, le vigilant tueur d’Argos, de ne point tuer Agamemnôn et de ne point désirer sa femme, de peur que l’Atréide Orestès se vengeât, ayant grandi et désirant revoir son pays. Herméias parla ainsi, mais son conseil salutaire n’a point persuadé l’esprit d’Aigisthos, et, maintenant, celui-ci a tout expié d’un coup.

Et Athènè, la Déesse aux yeux clairs, lui répondit:

– Ô notre Père, Kronide, le plus haut des Rois! celui-ci du moins a été frappé d’une mort juste. Qu’il meure ainsi celui qui agira de même! Mais mon cœur est déchiré au souvenir du brave Odysseus, le malheureux! qui souffre depuis longtemps loin des siens, dans une île, au milieu de la mer, et où en est le centre. Et, dans cette île plantée d’arbres, habite une Déesse, la fille dangereuse d’Atlas, lui qui connaît les profondeurs de la mer, et qui porte les hautes colonnes dressées entre la terre et l’Ouranos. Et sa fille retient ce malheureux qui se lamente et qu’elle flatte toujours de molles et douces paroles, afin qu’il oublie Ithakè; mais il désire revoir la fumée de son pays et souhaite de mourir. Et ton cœur n’est point touché, Olympien, par les sacrifices qu’Odysseus accomplissait pour toi auprès des nefs Argiennes, devant la grande Troiè. Zeus, pourquoi donc es-tu si irrité contre lui?

Et Zeus qui amasse les nuées, lui répondant, parla ainsi:

– Mon enfant, quelle parole s’est échappée d’entre tes dents? Comment pourrais-je oublier le divin Odysseus, qui, par l’intelligence, est au-dessus de tous les hommes, et qui offrait le plus de sacrifices aux Dieux qui vivent toujours et qui habitent le large Ouranos? Mais Poseidaôn qui entoure la terre est constamment irrité à cause du Kyklôps qu’Odysseus a aveuglé, Polyphèmos tel qu’un Dieu, le plus fort des Kyklôpes. La Nymphe Thoôsa, fille de Phorkyn, maître de la mer sauvage, l’enfanta, s’étant unie à Poseidaôn dans ses grottes creuses. C’est pour cela que Poseidaôn qui secoue la terre, ne tuant point Odysseus, le contraint d’errer loin de son pays. Mais nous, qui sommes ici, assurons son retour; et Poseidaôn oubliera sa colère, car il ne pourra rien, seul, contre tous les dieux immortels.

Et la Déesse Athènè aux yeux clairs lui répondit:

– Ô notre Père, Kronide, le plus haut des Rois! s’il plaît aux Dieux heureux que le sage Odysseus retourne en sa demeure, envoyons le Messager Herméias, tueur d’Argos, dans l’île Ogygiè, afin qu’il avertisse la Nymphe à la belle chevelure que nous avons résolu le retour d’Odysseus à l’âme forte et patiente. Et moi j’irai à Ithakè, et j’exciterai son fils et lui inspirerai la force, ayant réuni l’agora des Akhaiens chevelus, de chasser tous les Prétendants qui égorgent ses brebis nombreuses et ses bœufs aux jambes torses et aux cornes recourbées. Et je l’enverrai à Spartè et dans la sablonneuse Pylos, afin qu’il s’informe du retour de son père bien-aimé, et qu’il soit très honoré parmi les hommes.

Ayant ainsi parlé, elle attacha à ses pieds de belles sandales ambroisiennes, dorées, qui la portaient sur la mer et sur l’immense terre comme le souffle du vent. Et elle prit une forte lance, armée d’un airain aigu, lourde, grande et solide, avec laquelle elle dompte la foule des hommes héroïques contre qui, fille d’un père puissant, elle est irritée. Et, s’étant élancée du faite de l’Olympos, elle descendit au milieu du peuple d’Ithakè, dans le vestibule d’Odysseus, au seuil de la cour, avec la lance d’airain en main, et semblable à un étranger, au chef des Taphiens, à Mentès.

Et elle vit les prétendants insolents qui jouaient aux jetons devant les portes, assis sur la peau des bœufs qu’ils avaient tués eux-mêmes. Et des hérauts et des serviteurs s’empressaient autour d’eux; et les uns mêlaient l’eau et le vin dans les kratères; et les autres lavaient les tables avec les éponges poreuses; et, les ayant dressées, partageaient les viandes abondantes. Et, le premier de tous, le divin Tèlémakhos vit Athènè. Et il était assis parmi les prétendants, le cœur triste, voyant en esprit son brave père revenir soudain, chasser les prétendants hors de ses demeures, ressaisir sa puissance et régir ses biens.

Or, songeant à cela, assis parmi eux, il vit Athènè: et il alla dans le vestibule, indigné qu’un étranger restât longtemps debout à la porte. Et il s’approcha, lui prit la main droite, reçut la lance d’airain et dit ces paroles ailées: 

– Salut, Étranger. Tu nous seras ami, et, après le repas, tu nous diras ce qu'il te faut.

Ayant ainsi parlé, il le conduisit, et Pallas Athènè le suivit. Et lorsqu'ils furent entrés dans la haute demeure, il appuya la lance contre une longue colonne, dans un arsenal luisant où étaient déjà rangées beaucoup d'autres lances d'Odysseus à l'âme ferme et patiente. Et il fit asseoir Athènè, ayant mis un beau tapis bien travaillé sur le thrône, et, sous ses pieds, un escabeau. Pour lui-même il plaça auprès d'elle un siège sculpté, loin des Prétendants, afin que l'étranger ne souffert point du repas tumultueux, au milieu de convives injurieux, et afin de l'interroger sur son père absent.

Et une servante versa, pour les ablutions, de l'eau dans un bassin d'argent, d'une belle aiguière d'or; et elle dressa auprès d'eux une table luisante. Puis, une intendante vénérable apporta du pain et couvrit la table de mets nombreux et réservés; et un découpeur servit les plats de viandes diverses et leur offrit des coupes d'or; et un héraut leur servait souvent du vin.

Et les Prétendants insolents entrèrent. Ils s'assirent en ordre sur des sièges et sur des thrônes: et des hérauts versaient de l'eau sur leurs mains; et les servantes entassaient le pain dans les corbeilles, et les jeunes hommes emplissaient de vin les kratères. Puis, les Prétendants mirent la main sur les mets; et, quand leur faim et leur soif furent assouvies, ils désirèrent autre chose, la danse et le chant, ornements des repas. Et un héraut mit une très belle kithare aux mains de Phèmios, qui chantait là contre son gré. Et il joua de la kithare et commença de bien chanter. Mais Tèlémakhos dit à Athènè aux yeux clairs, en penchant la tête, afin que les autres ne pussent entendre:

– Cher Étranger, seras-tu irrité de mes paroles? La kithare et le chant plaisent aisément à ceux-ci, car ils mangent impunément le bien d’autrui, la richesse d’un homme dont les ossements blanchis pourrissent à la pluie, quelque part, sur la terre ferme ou dans les flots de la mer qui les roule. Certes, s’ils le voyaient de retour à Ithakè, tous préféreraient des pieds rapides à l’abondance de l’or et aux riches vêtements! Mais il est mort, subissant une mauvaise destinée; et il ne nous reste plus d’espérance, quand même un des habitants de la terre nous annoncerait son retour, car ce jour n’arrivera jamais.

Mais parle-moi, et réponds sincèrement. Qui es-tu, et de quelle race? Où est ta ville et quels sont tes parents? Sur quelle nef es-tu venu? Quels matelots t’ont conduit à Ithakè, et qui sont-ils? Car je ne pense pas que tu sois venu à pied. Et dis-moi vrai, afin que je sache: viens-tu pour la première fois, ou bien es-tu un hôte de mon père? Car beaucoup d’hommes connaissent notre demeure, et Odysseus aussi visitait les hommes.

Et la Déesse Athènè aux yeux clairs lui répondit:

– Je te dirai des choses sincères. Je me vante d’être Mentès, fils du brave Ankhialos, et je commande aux Taphiens, amis des avirons. Et voici que j’ai abordé ici avec une nef et des compagnons, voguant sur la noire mer vers des hommes qui parlent une langue étrangère, vers Témésè, où je vais chercher de l’airain et où je porte du fer luisant. Et ma nef s’est arrêtée là, près de la campagne, en dehors de la ville, dans le port Rhéitrôs, sous le Néios couvert de bois. Et nous nous honorons d’être unis par l’hospitalité, dès l’origine, et de père en fils. Tu peux aller interroger sur ceci le vieux Laertès, car on dit qu’il ne vient plus à la ville, mais qu’il souffre dans une campagne éloignée, seul avec une vieille femme qui lui sert à manger et à boire, quand il s’est fatigué à parcourir sa terre fertile plantée de vignes. Et je suis venu, parce qu’on disait que ton père était de retour; mais les Dieux entravent sa route. Car le divin Odysseus n’est point encore mort sur la terre; et il vit, retenu en quelque lieu de la vaste mer, dans une île entourée des flots; et des hommes rudes et farouches, ses maîtres, le retiennent par la force.

Mais, aujourd’hui, je te prédirai ce que les immortels m’inspirent et ce qui s’accomplira, bien que je ne sois point un divinateur et que j’ignore les augures. Certes, il ne restera point longtemps loin de la chère terre natale, même étant chargé de liens de fer. Et il trouvera les moyens de revenir, car il est fertile en ruses. Mais parle, et dis-moi sincèrement si tu es le vrai fils d’Odysseus lui-même. Tu lui ressembles étrangement par la tête et la beauté des yeux. Car nous nous sommes rencontrés souvent, avant son départ pour Troiè, où allèrent aussi, sur leurs nefs creuses, les autres chefs Argiens. Depuis ce temps je n’ai plus vu Odysseus, et il ne m’a plus vu.

Et le sage Tèlémakhos lui répondit:

– Étranger, je te dirai des choses très-sincères. Ma mère dit que je suis fils d’Odysseus, mais moi, je n’en sais rien, car nul ne sait par lui-même qui est son père. Que ne suis-je plutôt le fils de quelque homme heureux qui dût vieillir sur ses domaines! Et maintenant, on le dit, c’est du plus malheureux des hommes mortels que je suis né, et c’est ce que tu m’as demandé.

Et la déesse Athènè aux yeux clairs lui répondit:

– Les Dieux ne t’ont point fait sortir d’une race sans gloire dans la postérité, puisque Pènélopéia t’a enfanté tel que te voilà. Mais parle, et réponds-moi sincèrement. Quel est ce repas? Pourquoi cette assemblée? En avais-tu besoin? Est-ce un festin ou une noce? Car ceci n’est point payé en commun, tant ces convives mangent avec insolence et arrogance dans cette demeure! Tout homme, d’un esprit sensé du moins, s’indignerait de te voir au milieu de ces choses honteuses. 

Et le sage Tèlémakhos lui répondit:

– Étranger, puisque tu m’interroges sur ceci, cette demeure fut autrefois riche et honorée, tant que le héros habita le pays; mais, aujourd’hui, les Dieux, source de nos maux, en ont décidé autrement, et ils ont fait de lui le plus ignoré d’entre tous les hommes. Et je ne le pleurerais point ainsi, même le sachant mort, s’il avait été frappé avec ses compagnons, parmi le peuple des Troiens, ou s’il était mort entre des mains amies, après la guerre. Alors les Panakhaiens lui eussent bâti un tombeau, et il eût légué à son fils une grande gloire dans la postérité. Mais, aujourd’hui, les Harpyes l’ont enlevé obscurément, et il est mort, et nul n’a rien su, ni rien appris de lui, et il ne m’a laissé que les douleurs et les lamentations. Mais je ne gémis point uniquement sur lui, et les Dieux m’ont envoyé d’autres peines amères. Tous ceux qui commandent aux Iles, à Doulikios, à Samè, à Zakyntos couverte de bois, et ceux qui commandent dans la rude Ithakè, tous recherchent ma mère et épuisent ma demeure. Et ma mère ne peut refuser des noces odieuses ni mettre fin à ceci; et ces hommes épuisent ma demeure en mangeant, et ils me perdront bientôt aussi.

Et, pleine de pitié, Pallas Athènè lui répondit:

– Ah! sans doute, tu as grand besoin d’Odysseus qui mettrait la main sur ces Prétendants injurieux! Car s’il survenait et se tenait debout sur le seuil de la porte, avec le casque et le bouclier et deux piques, tel que je le vis pour la première fois buvant et se réjouissant dans notre demeure, à son retour d’Ephyrè, d’auprès d’Illos Merméridaïde; – car Odysseus était allé chercher là, sur une nef rapide, un poison mortel, pour y tremper ses flèches armées d’une pointe d’airain; et Illos ne voulut point le lui donner, redoutant les Dieux qui vivent éternellement, mais mon père, qui l’aimait beaucoup, le lui donna; – si donc Odysseus, tel que je le vis, survenait au milieu des Prétendants, leur destinée serait brève et leurs noces seraient amères! Mais il appartient aux Dieux de décider s’il reviendra, ou non, les punir dans sa demeure. Je t’exhorte donc à chercher comment tu pourras les chasser d’ici.

Maintenant, écoute, et souviens-toi de mes paroles. Demain, ayant réuni l’agora des héros Akhaiens, parle-leur, et prends les Dieux à témoin. Contrains les Prétendants de se retirer chez eux. Que ta mère, si elle désire d’autres noces, retourne dans la demeure de son père qui a une grande puissance. Ses proches la marieront et lui donneront une aussi grande dot qu’il convient à une fille bien-aimée. Et je te conseillerai sagement, si tu veux m’en croire. Arme ta meilleure nef de vingt rameurs, et va t’informer de ton père parti depuis si longtemps, afin que quelqu’un des hommes t’en parle, ou que tu entendes un de ces bruits de Zeus qui dispense le mieux la gloire aux hommes. Rends-toi d’abord à Pylos et interroge le divin Nestôr; puis à Spartè, auprès du blond Ménélaos, qui est revenu le dernier des Akhaiens cuirassés d’airain. Si tu apprends que ton père est vivant et revient, attends encore une année, malgré ta douleur; mais si tu apprends qu’il est mort, ayant cessé d’exister, reviens dans la chère terre natale, pour lui élever un tombeau et célébrer de grandes funérailles comme il convient, et donner ta mère à un mari. Puis, lorsque tu auras fait et achevé tout cela, songe, de l’esprit et du cœur, à tuer les Prétendants dans ta demeure, par ruse ou par force. Il ne faut plus te livrer aux choses enfantines, car tu n’en as plus l’âge. Ne sais-tu pas de quelle gloire s’est couvert le divin Orestès parmi les hommes, en tuant le meurtrier de son père illustre, Aigisthos aux ruses perfides? Toi aussi, ami, que voilà grand et beau, sois brave, afin que les hommes futurs te louent. Je vais redescendre vers ma nef rapide et mes compagnons qui s’irritent sans doute de m’attendre. Souviens-toi, et ne néglige point mes paroles.

Et le sage Tèlémakhos lui répondit:

– Étranger, tu m’as parlé en ami, comme un père à son fils, et je n’oublierai jamais tes paroles. Mais reste, bien que tu sois pressé, afin que t’étant baigné et ayant charmé ton cœur, tu retournes vers ta nef, plein de joie, avec un présent riche et précieux qui te viendra de moi et sera tel que des amis en offrent à leurs hôtes.

Et la déesse Athènè aux yeux clairs lui répondit:

– Ne me retiens plus, il faut que je parte. Quand je reviendrai, tu me donneras ce présent que ton cœur me destine, afin que je l’emporte dans ma demeure. Qu’il soit fort beau, et que je puisse t’en offrir un semblable.

Et Athènè aux yeux clairs, ayant ainsi parlé, s’envola et disparut comme un oiseau; mais elle lui laissa au cœur la force et l’audace et le souvenir plus vif de son père. Et lui, le cœur plein de crainte, pensa dans son esprit que c’était un Dieu. Puis, le divin jeune homme s’approcha des Prétendants. Et l’Aoide très-illustre chantait, et ils étaient assis, l’écoutant en silence. Et il chantait le retour fatal des Akhaiens, que Pallas Athènè leur avait infligé au sortir de Troiè. Et, de la haute chambre, la fille d’Ikarios, la sage Pènélopéia, entendit ce chant divin, et elle descendit l’escalier élevé, non pas seule, mais suivie de deux servantes. Et quand la divine femme fut auprès des Prétendants, elle resta debout contre la porte, sur le seuil de la salle solidement construite, avec un beau voile sur les joues, et les honnêtes servantes se tenaient à ses côtés. Et elle pleura et dit à l’Aoide divin:

– Phèmios, tu sais d’autres chants par lesquels les Aoides célèbrent les actions des hommes et des Dieux. Assis au milieu de ceux-ci, chante-leur une de ces choses, tandis qu’ils boivent du vin en silence; mais cesse ce triste chant qui déchire mon cœur dans ma poitrine, puisque je suis la proie d’un deuil que je ne puis oublier. Car je pleure une tête bien aimée, et je garde le souvenir éternel de l’homme dont la gloire emplit Hellas et Argos.

Et le sage Tèlémakhos lui répondit:

– Ma mère, pourquoi défends-tu que ce doux Aoide nous réjouisse, comme son esprit le lui inspire? Les Aoides ne sont responsables de rien, et Zeus dispense ses dons aux poètes comme il lui plaît. Il ne faut point t’indigner contre celui-ci parce qu’il chante la sombre destinée des Danaens, car les hommes chantent toujours les choses les plus récentes. Aie donc la force d’âme d’écouter. Odysseus n’a point perdu seul, à Troiè, le jour du retour, et beaucoup d’autres y sont morts aussi. Rentre dans ta demeure; continue tes travaux à l’aide de la toile et du fuseau, et remets tes servantes à leur tâche. La parole appartient aux hommes, et surtout à moi qui commande ici.

Étonnée, Pènélopéia s’en retourna chez elle, emportant dans son cœur les sages paroles de son fils. Remontée dans les hautes chambres, avec ses femmes, elle pleura Odysseus, son cher mari, jusqu’à ce que Athènè aux yeux clairs eût répandu un doux sommeil sur ses paupières.

Et les Prétendants firent un grand bruit dans la sombre demeure, et tous désiraient partager son lit. Et le sage Tèlémakhos commença de leur parler:

– Prétendants de ma mère, qui avez une insolence arrogante, maintenant réjouissons-nous, mangeons et ne poussons point de clameurs, car il est bien et convenable d’écouter un tel Aoide qui est semblable aux Dieux par sa voix; mais, dès l’aube, rendons-nous tous à l’agora, afin que je vous déclare nettement que vous ayez tous à sortir d’ici. Faites d’autres repas, mangez vos biens en vous recevant tour à tour dans vos demeures; mais s’il vous paraît meilleur de dévorer impunément la subsistance d’un seul homme, dévorez-la. Moi, je supplierai les Dieux qui vivent toujours, afin que Zeus ordonne que votre action soit punie, et vous périrez peut-être sans vengeance dans cette demeure.

Il parla ainsi, et tous, se mordant les lèvres, s’étonnaient que Tèlémakhos parlât avec cette audace.

Et Antinoos, fils d’Eupeithès, lui répondit:

– Tèlémakhos, certes, les Dieux mêmes t’enseignent à parler haut et avec audace; mais puisse le Kroniôn ne point te faire roi dans Ithakè entourée des flots, bien qu’elle soit ton héritage par ta naissance!

Et le sage Tèlémakhos lui répondit:

– Antinoos, quand tu t’irriterais contre moi à cause de mes paroles, je voudrais être roi par la volonté de Zeus. Penses-tu qu’il soit mauvais de l’être parmi les hommes? Il n’est point malheureux de régner. On possède une riche demeure, et on est honoré. Mais beaucoup d’autres rois Akhaiens, jeunes et vieux, sont dans Ithakè entourée des flots. Qu’un d’entre eux règne, puisque le divin Odysseus est mort. Moi, du moins, je serai le maître de la demeure et des esclaves que le divin Odysseus a conquis pour moi.

Et Eurymakhos, fils de Polybos, lui répondit:

– Tèlémakhos, il appartient aux Dieux de décider quel sera l’Akhaien qui régnera dans Ithakè entourée des flots. Pour toi, possède tes biens et commande en ta demeure, et que nul ne te dépouille jamais par violence et contre ton gré, tant que Ithakè sera habitée. Mais je veux, ami, t’interroger sur cet étranger. D’où est-il? De quelle terre se vante-t-il de sortir? Où est sa famille? Où est son pays? Apporte-t-il quelque nouvelle du retour de ton père? Est-il venu réclamer une dette? Il est parti promptement et n’a point daigné se faire connaître. Son aspect, d’ailleurs, n’est point celui d’un misérable.

Et le sage Tèlémakhos lui répondit:

– Eurymakhos, certes, mon père ne reviendra plus, et je n’en croirais pas la nouvelle, s’il m’en venait; et je ne me soucie point des prédictions que ma mère demande au Divinateur qu’elle a appelé dans cette demeure. Mais cet hôte de mes pères est de Taphos; et il se vante d’être Mentès, fils du brave Ankhialos, et il commande aux Taphiens, amis des avirons.

Et Tèlémakhos parla ainsi; mais, dans son cœur, il avait reconnu la Déesse immortelle. Donc, les Prétendants, se livrant aux danses et au chant, se réjouissaient en attendant le soir, et comme ils se réjouissaient, la nuit survint. Alors, désirant dormir, chacun d’eux rentra dans sa demeure. Et Tèlémakhos monta dans la chambre haute qui avait été construite pour lui dans une belle cour, et d’où l’on voyait de tous côtés. Et il se coucha, l’esprit plein de pensées.

Et la sage Eurykléia portait des flambeaux allumés; et elle était fille d’Ops Peisènôride, et Laertès l’avait achetée, dans sa première jeunesse, et payée du prix de vingt bœufs, et il l’honorait dans sa demeure, autant qu’une chaste épouse; mais il ne s’était point uni à elle, pour éviter la colère de sa femme.

Elle portait des flambeaux allumés auprès de Tèlémakhos, étant celle qui l’aimait le plus, l’ayant nourri et élevé depuis son enfance. Elle ouvrit les portes de la chambre solidement construite. Et il s’assit sur le lit, ôta sa molle tunique et la remit entre les mains de la vieille femme aux sages conseils. Elle plia et arrangea la tunique avec soin et la suspendit à un clou auprès du lit sculpté. Puis, sortant de la chambre, elle attira la porte par un anneau d’argent dans lequel elle poussa le verrou à l’aide d’une courroie. Et Tèlémakhos, couvert d’une toison de brebis, médita, pendant toute la nuit, le voyage que Athènè lui avait conseillé.

Chant II

Quand Eôs aux doigts rosés, née au matin, apparut, le cher fils d’Odysseus quitta son lit. Et il se vêtit, et il suspendit une épée à ses épaules, et il attacha de belles sandales à ses pieds brillants, et, semblable à un Dieu, il se hâta de sortir de sa chambre. Aussitôt, il ordonna aux hérauts à la voix éclatante de convoquer les Akhaiens chevelus à l’agora. Et ils les convoquèrent, et ceux-ci se réunirent rapidement.

Et quand ils furent réunis, Tèlémakhos se rendit à l’agora, tenant à la main une lance d’airain. Et il n’était point seul, mais deux chiens rapides le suivaient. Et Pallas avait répandu sur lui une grâce divine, et les peuples l’admiraient tandis qu’il s’avançait. Et il s’assit sur le siège de son père, que les vieillards lui cédèrent.

Et, aussitôt parmi eux, le héros Aigyptios parla le premier. Il était courbé par la vieillesse et il savait beaucoup de choses. Et son fils bien-aimé, le brave Antiphos, était parti, sur les nefs creuses, avec le divin Odysseus, pour Ilios, nourrice de beaux chevaux; mais le féroce Kyklôps l’avait tué dans sa caverne creuse, et en avait fait son dernier repas. Il lui restait trois autres fils, et un d’entre eux, Eurynomos, était parmi les prétendants. Les deux autres s’occupaient assidûment des biens paternels. Mais Aigyptios gémissait et se lamentait, n’oubliant point Antiphos. Et il parla ainsi en pleurant, et il dit:

– Écoutez maintenant, Ithakèsiens, ce que je vais dire. Nous n’avons jamais réuni l’agora, et nous ne nous y sommes point assis depuis que le divin Odysseus est parti sur ses nefs creuses. Qui nous rassemble ici aujourd’hui? Quelle nécessité le presse? Est-ce quelqu’un d’entre les jeunes hommes ou d’entre les vieillards? A-t-il reçu quelque nouvelle de l’armée, et veut-il nous dire hautement ce qu’il a entendu le premier? Ou désire-t-il parler de choses qui intéressent tout le peuple? Il me semble plein de justice. Que Zeus soit propice à son dessein, quel qu’il soit.

Il parla ainsi, et le cher fils d’Odysseus se réjouit de cette louange, et il ne resta pas plus longtemps assis, dans son désir de parler. Et il se leva au milieu de l’agora, et le sage héraut Peisènôr lui mit le sceptre en main. Et, se tournant vers Aigyptios, il lui dit:

– O vieillard, il n’est pas loin, et, dès maintenant, tu peux le voir celui qui a convoqué le peuple, car une grande douleur m’accable. Je n’ai reçu aucune nouvelle de l’armée que je puisse vous rapporter hautement après l’avoir apprise le premier, et je n’ai rien à dire qui intéresse tout le peuple; mais j’ai à parler de mes propres intérêts et du double malheur tombé sur ma demeure; car, d’une part, j’ai perdu mon père irréprochable, qui autrefois vous commandait, et qui, pour vous aussi, était doux comme un père; et, d’un autre côté, voici maintenant, – et c’est un mal pire qui détruira bientôt ma demeure et dévorera tous mes biens, – que des Prétendants assiègent ma mère contre sa volonté. Et ce sont les fils bien-aimés des meilleurs d’entre ceux qui siègent ici. Et ils ne veulent point se rendre dans la demeure d’Ikarios, père de Pènélopéia, qui dotera sa fille et la donnera à qui lui plaira davantage. Et ils envahissent tous les jours notre demeure, tuant mes bœufs, mes brebis et mes chèvres grasses, et ils en font des repas magnifiques, et ils boivent mon vin noir effrontément et dévorent tout. Il n’y a point ici un homme tel qu’Odysseus qui puisse repousser cette ruine loin de ma demeure, et je ne puis rien, moi qui suis inhabile et sans force guerrière. Certes, je le ferais si j’en avais la force, car ils commettent des actions intolérables, et ma maison périt honteusement. Indignez-vous donc, vous-mêmes. Craignez les peuples voisins qui habitent autour d’Ithakè, et la colère des Dieux qui puniront ces actions iniques. Je vous supplie, par Zeus Olympien, ou par Thémis qui réunit ou qui disperse les agoras des hommes, venez à mon aide, amis, et laissez-moi subir au moins ma douleur dans la solitude. Si jamais mon irréprochable père Odysseus a opprimé les Akhaiens aux belles knèmides, et si, pour venger leurs maux, vous les excitez contre moi, consumez plutôt vous-mêmes mes biens et mes richesses; car, alors, peut-être verrions-nous le jour de l’expiation. Nous pourrions enfin nous entendre devant tous, expliquant les choses jusqu’à ce qu’elles soient résolues.

Il parla ainsi, irrité, et il jeta son sceptre contre terre en versant des larmes, et le peuple fut rempli de compassion, et tous restaient dans le silence, et nul n’osait répondre aux paroles irritées de Tèlémakhos. Et Antinoos seul, lui répondant, parla ainsi:

– Tèlémakhos, agorète orgueilleux et plein de colère, tu as parlé en nous outrageant, et tu veux nous couvrir d’une tache honteuse. Les Prétendants Akhaiens ne t’ont rien fait. C’est plutôt ta mère, qui, certes, médite mille ruses. Voici déjà la troisième année, et bientôt la quatrième, qu’elle se joue du cœur des Akhaiens. Elle les fait tous espérer, promet à chacun, envoie des messages et médite des desseins contraires. Enfin, elle a ourdi une autre ruse dans son esprit. Elle a tissé dans ses demeures une grande toile, large et fine, et nous a dit: — Jeunes hommes, mes prétendants, puisque le divin Odysseus est mort, cessez de hâter mes noces jusqu’à ce que j’aie achevé, pour que mes fils ne restent pas inutiles, ce linceul du héros Laertès, quand la Moire mauvaise de la mort inexorable l’aura saisi, afin qu’aucune des femmes Akhaiennes ne puisse me reprocher, devant tout le peuple, qu’un homme qui a possédé tant de biens ait été enseveli sans linceul. — Elle parla ainsi, et notre cœur généreux fut aussitôt persuadé. Et, alors, pendant le jour, elle tissait la grande toile, et, pendant la nuit, ayant allumé les torches, elle la défaisait. Ainsi, trois ans, elle cacha sa ruse et trompa les Akhaiens; mais quand vint la quatrième année, et quand les saisons recommencèrent, une de ses femmes, sachant bien sa ruse, nous la dit. Et nous la trouvâmes défaisant sa belle toile. Mais, contre sa volonté, elle fut contrainte de l’achever. Et c’est ainsi que les prétendants te répondent, afin que tu le saches dans ton esprit, et que tous les Akhaiens le sachent aussi. Renvoie ta mère et ordonne-lui de se marier à celui que son père choisira et qui lui plaira à elle-même. Si elle a abusé si longtemps les fils des Akhaiens, c’est qu’elle songe, dans son cœur, à tous les dons que lui a faits Athènè, à sa science des travaux habiles, à son esprit profond, à ses ruses. Certes, nous n’avons jamais entendu dire rien de semblable des Akhaiennes aux belles chevelures, qui vécurent autrefois parmi les femmes anciennes, Tyrô, Alkmènè et Mykènè aux beaux cheveux. Nulle d’entre elles n’avait des arts égaux à ceux de Pènélopéia; mais elle n’en use pas avec droiture. Donc, les prétendants consumeront tes troupeaux et tes richesses tant qu'elle gardera le même esprit que les dieux mettent maintenant dans sa poitrine. À la vérité, elle remportera une grande gloire, mais il ne t'en restera que le regret de tes biens dissipés; car nous ne retournerons point à nos travaux, et nous n'irons point en quelque autre lieu, avant qu'elle ait épousé celui des Akhaiens qu'elle choisira.

Et le prudent Tèlémakhos lui répondit:

– Antinoos, je ne puis renvoyer de ma demeure, contre son gré, celle qui m'a enfanté et qui m'a nourri. Mon père vit encore quelque part sur la terre, ou bien il est mort, et il me sera dur de rendre de nombreuses richesses à Ikarios, si je renvoie ma mère. J'ai déjà subi beaucoup de maux à cause de mon père, et les dieux m'en enverront d'autres après que ma mère, en quittant ma demeure, aura supplié les odieuses Érinnyes, et ce sont les hommes qui la vengeront. Et c'est pourquoi je ne prononcerai point une telle parole. Si votre cœur s'en indigne, sortez de ma demeure, songez à d'autres repas, mangez vos propres biens en des festins réciproques. Mais s'il vous semble meilleur et plus équitable de dévorer impunément la subsistance d'un seul homme, faites! Moi, j'invoquerai les dieux éternels. Et si jamais Zeus permet qu'un juste retour vous châtie, vous périrez sans vengeance dans ma demeure.

Tèlémakhos parla ainsi, et Zeus qui regarde au loin fit voler du haut sommet d'un mont deux aigles qui s'enlevèrent au souffle du vent, et, côte à côte, étendirent leurs ailes. Et quand ils furent parvenus au-dessus de l'agora bruyante, secouant leurs plumes épaisses, ils en couvrirent toutes les têtes, en signe de mort. Et, de leurs serres, se déchirant la tête et le cou, ils s'envolèrent sur la droite à travers les demeures et la ville des Ithakèsiens. Et ceux-ci, stupéfaits, voyant de leurs yeux ces aigles, cherchaient dans leur esprit ce qu'ils présageaient. Et le vieux héros Halithersès Mastoride leur parla. Et il l'emportait sur ses égaux en âge pour expliquer les augures et les destinées. Et, très-sage, il parla ainsi au milieu de tous:

– Écoutez maintenant, Ithakèsiens, ce que je vais dire. Ce signe s'adresse plus particulièrement aux prétendants. Un grand danger est suspendu sur eux, car Odysseus ne restera pas longtemps encore loin de ses amis; mais voici qu'il est quelque part près d'ici et qu'il prépare aux prétendants la Kèr et le carnage. Et il arrivera malheur à beaucoup parmi ceux qui habitent l'illustre Ithakè. Voyons donc, dès maintenant, comment nous éloignerons les Prétendants, à moins qu'ils se retirent d'eux-mêmes, et ceci leur serait plus salutaire. Je ne suis point, en effet, un divinateur inexpérimenté, mais bien instruit; car je pense qu'elles vont s'accomplir les choses que j'ai prédites à Odysseus quand les Argiens partirent pour Ilios, et que le subtil Odysseus les commandait. Je dis qu'après avoir subi une foule de maux et perdu tous ses compagnons, il reviendrait dans sa demeure vers la vingtième année. Et voici que ces choses s'accomplissent.

Et Eurymakhos, fils de Polybos, lui répondit:

– Ô Vieillard, va dans ta maison faire des prédictions à tes enfants, de peur qu'il leur arrive malheur dans l'avenir; mais ici je suis de beaucoup meilleur divinateur que toi. De nombreux oiseaux volent sous les rayons de Hèlios, et tous ne sont pas propres aux augures. Certes, Odysseus est mort au loin, et plût aux dieux que tu fusses mort comme lui! Tu ne proférerais pas tant de prédictions vaines, et tu n'exciterais pas ainsi Tèlémakhos déjà irrité, avec l'espoir sans doute qu'il t'offrira un présent dans sa maison. Mais je te le dis, et ceci s'accomplira: Si, le trompant par ta science ancienne et tes paroles, tu pousses ce jeune homme à la colère, tu lui seras surtout funeste; car tu ne pourras rien contre nous; et nous t'infligerons, ô vieillard, une amende que tu déploreras dans ton cœur, la supportant avec peine; et ta douleur sera accablante.

Moi, je conseillerai à Tèlémakhos d'ordonner que sa mère retourne chez Ikarios, afin que les siens célèbrent ses noces et lui fassent une dot illustre, telle qu'il convient d'en faire à une fille bien-aimée. Je ne pense pas qu'avant cela les fils des Akhaiens restent en repos et renoncent à l'épouser; car nous ne craignons personne, ni, certes, Tèlémakhos, bien qu'il parle beaucoup; et nous n'avons nul souci, ô Vieillard, de tes vaines prédictions, et tu ne nous en seras que plus odieux. Les biens de Tèlémakhos seront de nouveau consumés, et ce sera ainsi tant que Pènélopéia retiendra les Akhaiens par l'espoir de ses noces. Et, en effet, c'est à cause de sa vertu que nous attendons de jour en jour, en nous la disputant, et que nous n'irons point chercher ailleurs d'autres épouses.

Et le prudent Tèlémakhos lui répondit:

– Eurymakhos, et tous, tant que vous êtes, illustres prétendants, je ne vous supplierai ni ne vous parlerai plus longtemps. Les dieux et tous les Akhaiens savent maintenant ces choses. Mais donnez-moi promptement une nef rapide et vingt compagnons qui fendent avec moi les chemins de la mer. J'irai à Spartè et dans la sablonneuse Pylos m'informer du retour de mon père depuis longtemps absent. Ou quelqu'un d'entre les hommes m'en parlera, ou j'entendrai la renommée de Zeus qui porte le plus loin la gloire des hommes. Si j'entends dire que mon père est vivant et revient, j'attendrai encore une année, bien qu'affligé. Si j'entends dire qu'il est mort et ne doit plus reparaître, je reviendrai dans la chère terre de la patrie, je lui élèverai un tombeau, je célébrerai d'illustres funérailles, telles qu'il convient, et je donnerai ma mère à un mari.

Ayant ainsi parlé, il s'assit. Et au milieu d'eux se leva Mentôr, qui était le compagnon de l'irréprochable Odysseus. Et celui-ci, comme il partait, lui confia toute sa maison, lui remit ses biens en garde et voulut qu'on obéisse au vieillard. Et, au milieu d'eux, plein de sagesse, il parla et dit:

– Écoutez-moi maintenant, Ithakèsiens, quoi que je dise. Craignez qu'un roi porte-sceptre ne soit plus jamais ni bienveillant, ni doux, et qu'il ne médite plus de bonnes actions dans son esprit, mais qu'il soit cruel désormais et veuille l'iniquité, puisque nul ne se souvient du divin Odysseus parmi les peuples auxquels il commandait aussi doux qu'un père. Je ne reproche point aux prétendants orgueilleux de commettre des actions violentes dans un esprit inique, car ils jouent leurs têtes en consumant la demeure d'Odysseus qu'ils pensent ne plus revoir. Maintenant, c'est contre tout le peuple que je m'irrite, contre vous qui restez assis en foule et qui n'osez point parler, ni réprimer les prétendants peu nombreux, bien que vous soyez une multitude.

Et l'Euènoride Leiôkritos lui répondit:

– Mentôr, injurieux et stupide, qu'as-tu dit? Tu nous exhortes à nous retirer! Certes, il serait difficile de chasser violemment du festin tant de jeunes hommes. Même si l'Ithakèsien Odysseus, survenant lui-même, songeait dans son esprit à chasser les illustres prétendants assis au festin dans sa demeure, certes, sa femme, bien qu'elle le désire ardemment, ne se réjouirait point alors de le revoir, car il rencontrerait une mort honteuse, s'il combattait contre un si grand nombre. Tu n'as donc point bien parlé. Allons! dispersons-nous, et que chacun retourne à ses travaux. Mentôr et Halithersès prépareront le voyage de Tèlémakhos, puisqu'ils sont dès sa naissance ses amis paternels. Mais je pense qu'il restera longtemps ici, écoutant des nouvelles dans Ithakè, et qu'il n'accomplira point son dessein.

Ayant ainsi parlé, il rompit aussitôt l'agora, et ils se dispersèrent, et chacun retourna vers sa demeure. Et les prétendants se rendirent à la maison du divin Odysseus.

Et Tèlémakhos s'éloigna sur le rivage de la mer, et, plongeant ses mains dans la blanche mer, il supplia Athènè:

– Entends-moi, déesse qui es venue hier dans ma demeure, et qui m'as ordonné d'aller sur une nef, à travers la mer sombre, m'informer de mon père depuis longtemps absent. Et voici que les Akhaiens m'en empêchent, et surtout les orgueilleux prétendants.

Il parla ainsi en priant, et Athènè parut auprès de lui, semblable à Mentôr par l'aspect et par la voix, et elle lui dit ces paroles ailées:

– Tèlemakhos, tu ne seras ni un lâche, ni un insensé, si l'excellent esprit de ton père est en toi, tel qu'il le possédait pour parler et pour agir, et ton voyage ne sera ni inutile, ni imparfait. Si tu n'étais le fils d'Odysseus et de Pènélopéia, je n'espérerais pas que tu pusses accomplir ce que tu entreprends, car peu de fils sont semblables à leur père. La plupart sont moindres, peu son meilleurs que leurs parents. Mais tu ne seras ni un lâche, ni un insensé, puisque l'intelligence d'Odysseus est restée en toi, et tu dois espérer accomplir ton dessein. C'est pourquoi oublie les projets et les résolutions des prétendants insensés, car ils ne sont ni prudents, ni équitables, et ils ne songent point à la mort et à la kèr noire qui vont les faire périr tous en un seul jour. Ne tarde donc pas plus longtemps à faire ce que tu as résolu. Moi qui suis le compagnon de ton père, je te préparerai une nef rapide et je t'accompagnerai.

Mais retourne à ta demeure te mêler aux prétendants. Apprête nos vivres; enferme le vin dans les amphores, et, dans les outres épaisses, la farine, moelle des hommes. Moi, je te réunirai des compagnons volontaires parmi le peuple. Il y a beaucoup de nefs, neuves et vieilles, dans Ithakè entourée des flots. Je choisirai la meilleure de toutes, et nous la conduirons, bien armée, sur la mer vaste.

Ainsi parla Athènè, fille de Zeus; et Tèlémakhos ne tarda pas plus longtemps, dès qu'il eut entendu la voix de la Déesse. Et, le cœur triste, il se hâta de retourner dans sa demeure. Et il trouva les prétendants orgueilleux dépouillant les chèvres et faisant rôtir les porcs gras dans la cour. Et Antinoos, en riant, vint au-devant de Tèlémakhos; et, lui prenant la main, il lui parla ainsi:

– Tèlémakhos, agorète orgueilleux et plein de colère, qu'il n'y ait plus dans ton cœur ni soucis, ni mauvais desseins. Mange et bois en paix comme auparavant. Les Akhaiens agiront pour toi. Ils choisiront une nef et des rameurs, afin que tu ailles promptement à la divine Pylos t'informer de ton illustre père.

Et le prudent Tèlémakhos lui répondit:

– Antinoos, il ne m'est plus permis de m'asseoir au festin et de me réjouir en paix avec vous, orgueilleux! N'est-ce pas assez, prétendants, que vous ayez déjà dévoré mes meilleures richesses, tandis que j'étais enfant? Maintenant, je suis plus grand, et j'ai écouté les conseils des autres hommes, et la colère a grandi dans mon cœur. Je tenterai donc de vous apporter la kèr fatale, soit en allant à Pylos, soit ici, par le peuple. Certes, je partirai, et mon voyage ne sera point inutile. J'irai sur une nef louée, puisque je n'ai moi-même ni nef, ni rameurs, et qu'il vous a plu de m'en réduire là.

Ayant parlé, il arracha vivement sa main de la main d'Antinoos. Et les Prétendants préparaient le repas dans la maison. Et ces jeunes hommes orgueilleux poursuivaient Tèlémakhos de paroles outrageantes et railleuses:

– Certes, voici que Tèlémakhos médite notre destruction, soit qu'il ramène des alliés de la sablonneuse Pylos, soit qu'il en ramène de Spartè. Il le désire du moins avec ardeur. Peut-être aussi veut-il aller dans la fertile terre d'Ephyrè, afin d'en rapporter des poisons mortels qu'il jettera dans nos kratères pour nous tuer tous.

Et un autre de ces jeunes hommes orgueilleux disait:

– Qui sait si, une fois parti sur sa nef creuse, il ne périra pas loin des siens, ayant erré comme Odysseus? Il nous donnerait ainsi un plus grand travail. Nous aurions à partager ses biens, et nous donnerions cette demeure à sa mère et à celui qu'elle épouserait.

Ils parlaient ainsi. Et Tèlémakhos monta dans la haute chambre de son père, où étaient amoncelés l'or et l'airain, et les vêtements dans les coffres, et l'huile abondante et parfumée. Et là aussi étaient des muids de vieux vin doux. Et ils étaient rangés contre le mur, enfermant la boisson pure et divine réservée à Odysseus quand il reviendrait dans sa patrie, après avoir subi beaucoup de maux. Et les portes étaient bien fermées au double verrou, et une femme les surveillait nuit et jour avec une active vigilance; et c'était Eurykléia, fille d'Ops Peisènôride. Et Tèlémakhos, l'ayant appelée dans la chambre, lui dit:

– Nourrice, puise dans les amphores le plus doux de ces vins parfumés que tu conserves dans l'attente d'un homme très-malheureux, du divin Odysseus, s'il revient jamais, ayant évité la kèr et la mort. Emplis douze vases et ferme-les de leurs couvercles. Verse de la farine dans des outres bien cousues, et qu'il y en ait vingt mesures. Que tu le saches seule, et réunis toutes ces provisions, je les prendrai à la nuit, quand ma mère sera retirée dans sa chambre, désirant son lit. Je vais à Spartè et à la sablonneuse Pylos pour m'informer du retour de mon père bien-aimé.

Il parla ainsi, et sa chère nourrice Eurykléia gémit, et, se lamentant, elle dit ces paroles ailées:

– Pourquoi, cher enfant, as-tu cette pensée? Tu veux aller à travers tant de pays, ô fils unique et bien-aimé? Mais le divin Odysseus est mort, loin de la terre de la patrie, chez un peuple inconnu. Et les prétendants te tendront aussitôt des pièges, et tu périras par ruse, et ils partageront tes biens. Reste donc ici auprès des tiens! Il ne faut pas que tu subisses des maux et que tu erres sur la mer indomptée.

Et le prudent Tèlémakhos lui répondit:

– Rassure-toi, nourrice; ce dessein n'est point sans l'avis d'un dieu. Mais jure que tu ne diras rien à ma chère mère avant onze ou douze jours, à moins qu'elle me demande ou qu'elle sache que je suis parti, de peur qu'en pleurant elle blesse son beau corps.

Il parla ainsi, et la vieille femme jura le grand serment des dieux. Et, après avoir juré et accompli les formes du serment, elle puisa aussitôt le vin dans les amphores et versa la farine dans les outres bien cousues.

Et Tèlémakhos, entrant dans sa demeure, se mêla aux Prétendants. Alors la déesse Athènè aux yeux clairs songea à d'autres soins. Et, semblable à Tèlémakhos, elle marcha par la ville, parlant aux hommes qu'elle avait choisis et leur ordonnant de se réunir à la nuit sur une nef rapide. Elle avait demandé cette nef rapide à Noèmôn, le cher fils de Phronios, et celui-ci la lui avait confiée très-volontiers. Et Hèlios tomba, et tous les chemins se couvrirent d'ombre. Alors Athènè lança à la mer la nef rapide et y déposa les agrès ordinaires aux nefs bien pontées. Puis, elle la plaça à l'extrémité du port. Et, autour de la nef, se réunirent tous les excellents compagnons, et la déesse exhortait chacun d'eux.

Alors la déesse Athènè aux yeux clairs songea à d'autres soins. Se hâtant d'aller à la demeure du divin Odysseus, elle y répandit le doux sommeil sur les Prétendants. Elle les troubla tandis qu'ils buvaient, et fit tomber les coupes de leurs mains. Et ils s'empressaient de retourner par la ville pour se coucher, et, à peine étaient-ils couchés, le sommeil ferma leurs paupières. Et la Déesse Athènè aux yeux clairs, ayant appelé Tèlémakhos hors de la maison, lui parla ainsi, ayant pris l'aspect et la voix de Mentôr:

– Tèlémakhos, déjà tes compagnons aux belles knèmides sont assis, l'aviron aux mains, prêts à servir ton ardeur. Allons, et ne tardons pas plus longtemps à faire route.

Ayant ainsi parlé, Pallas Athènè le précéda aussitôt, et il suivit en hâte les pas de la déesse; et, parvenus à la mer et à la nef, ils trouvèrent leurs compagnons chevelus sur le rivage. Et le divin Tèlémakhos leur dit:

– Venez, amis. Emportons les provisions qui sont préparées dans ma demeure. Ma mère et ses femmes ignorent tout. Ma nourrice seule est instruite.

Ayant ainsi parlé, il les précéda et ils le suivirent. Et ils transportèrent les provisions dans la nef bien pontée, ainsi que le leur avait ordonné le cher fils d'Odysseus. Et Tèlémakhos monta dans la nef, conduit par Athènè qui s'assit à la poupe. Et auprès d'elle s'assit Tèlémakhos. Et ses compagnons détachèrent le câble et se rangèrent sur les bancs de rameurs. Et Athènè aux yeux clairs fit souffler un vent favorable, Zéphyros, qui les poussait en résonnant sur la mer sombre. Puis, Tèlémakhos ordonna à ses compagnons de dresser le mât, et ils lui obéirent. Et ils dressèrent le mât de sapin sur sa base creuse et ils le fixèrent avec des câbles. Puis, ils déployèrent les voiles blanches retenues par des courroies, et le vent les gonfla par le milieu. Et le flot pourpré résonnait le long de la carène de la nef qui marchait et courait sur la mer, faisant sa route. Puis, ayant lié la mâture sur la nef rapide et noire, ils se levèrent debout, avec des kratères pleins de vin, faisant des libations aux Dieux éternels et surtout à la fille aux yeux clairs de Zeus. Et, toute la nuit, jusqu'au jour, la Déesse fit route avec eux.

Гомер

Одиссея

пер. Василий Андреевич Жуковский

Песнь первая

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,

Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен,

Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь

Жизни своей и возврате в отчизну сопутников; тщетны

Были, однако, заботы, не спас он сопутников: сами

Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы,

Съевши быков Гелиоса, над нами ходящего бога, –

День возврата у них он похитил. Скажи же об этом

Что-нибудь нам, о Зевесова дочь, благосклонная Муза.

Все уж другие, погибели верной избегшие, были

Дома, избегнув и брани и моря; его лишь, разлукой

С милой женой и отчизной крушимого, в гроте глубоком

Светлая нимфа Калипсо, богиня богинь, произвольной

Силой держала, напрасно желая, чтоб был ей супругом.

Но когда, наконец, обращеньем времен приведен был

Год, в который ему возвратиться назначили боги

В дом свой, в Итаку (но где и в объятиях верных друзей он

Всё не избег от тревог), преисполнились жалостью боги

Все; Посейдон лишь единый упорствовал гнать Одиссея,

Богоподобного мужа, пока не достиг он отчизны.

Но в то время он был в отдаленной стране эфиопов

(Крайних людей, поселенных двояко: одни, где нисходит

Бог светоносный, другие, где всходит), чтоб там от народа

Пышную тучных быков и баранов принять гекатомбу.

Там он, сидя на пиру, веселился; другие же боги

Тою порою в чертогах Зевесовых собраны были.

С ними людей и бессмертных отец начинает беседу;

В мыслях его был Эгист беспорочный (его же Атридов

Сын, знаменитый Орест, умертвил); и о нем помышляя,

Слово к собранью богов обращает Зевес Олимпиец:

«Странно, как смертные люди за все нас, богов, обвиняют!

Зло от нас, утверждают они; но не сами ли часто

Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?

Так и Эгист: не судьбе ль вопреки он супругу Атрида

Взял, умертвивши его самого при возврате в отчизну?

Гибель он верную ведал; от нас был к нему остроокий

Эрмий, губитель Аргуса, ниспослан, чтоб он на убийство

Мужа не смел посягнуть и от брака с женой воздержался.

«Месть за Атрида свершится рукою Ореста, когда он

В дом свой вступить, возмужав, как наследник, захочет», так было

Сказано Эрмием – тщетно! не тронул Эгистова сердца

Бог благосклонный советом, и разом за все заплатил он».

Тут светлоокая Зевсова дочь Афинея Паллада

Зевсу сказала: «Отец наш, Кронион, верховный владыка,

Правда твоя, заслужил он погибель, и так да погибнет

Каждый подобный злодей! Но теперь сокрушает мне сердце

Тяжкой своею судьбой Одиссей хитроумный; давно он

Страждет, в разлуке с своими, на острове, волнообъятом

Пупе широкого моря, лесистом, где властвует нимфа,

Дочь кознодея Атланта, которому ведомы моря

Все глубины и который один подпирает громаду

Длинноогромных столбов, раздвигающих небо и землю.

Силой Атлантова дочь Одиссея, лиющего слезы,

Держит, волшебством коварно-ласкательных слов об Итаке

Память надеяся в нем истребить. Но, напрасно желая

Видеть хоть дым, от родных берегов вдалеке восходящий,

Смерти единой он молит. Ужель не войдет состраданье

В сердце твое, Олимпиец? Тебя ль не довольно дарами

Чтил он в троянской земле, посреди кораблей там ахейских

Жертвы тебе совершая? За что ж ты разгневан, Кронион?»

Ей возражая, ответствовал туч собиратель Кронион:

«Странное, дочь моя, слово из уст у тебя излетело.

Я позабыл Одиссея, бессмертным подобного мужа,

Столь отличенного в сонме людей и умом и усердным

Жертв приношеньем богам, беспредельного неба владыкам?

Нет! Посейдон обволнитель земли, с ним упорно враждует,

Все негодуя за то, что циклоп Полифем богоравный

Им ослеплен: из циклопов сильнейший, Фоосою нимфой,

Дочерью Форка, владыки пустынно-соленого моря,

Был он рожден от ее с Посейдоном союза в глубоком

Гроте. Хотя колебатель земли Посейдон Одиссея

Смерти предать и не властен, но, по морю всюду гоняя,

Все от Итаки его он отводит. Размыслим же вместе,

Как бы отчизну ему возвратить. Посейдон отказаться

Должен от гнева: один со всеми бессмертными в споре,

Вечным богам вопреки, без успеха он злобствовать будет».

Тут светлоокая Зевсова дочь Афинея Паллада Зевсу сказала:

«Отец наш, Кронион, верховный владыка!

Если угодно блаженным богам, чтоб увидеть отчизну

Мог Одиссей хитроумный, то Эрмий аргусоубийца,

Воли богов совершитель, пусть будет на остров Огигский

К нимфе прекраснокудрявой ниспослан от нас возвестить ей

Наш приговор неизменный, что срок наступил возвратиться

В землю свою Одиссею, в бедах постоянному. Я же

Прямо в Итаку пойду возбудить в Одиссеевом сыне

Гнев и отважностью сердце его преисполнить, чтоб созвал

Он на совет густовласых ахеян и в дом Одиссеев

Вход запретил женихам, у него беспощадно губящим

Мелкий скот и быков криворогих и медленноходных.

Спарту и Пилос песчаный потом посетит он, чтоб сведать,

Нет ли там слухов о милом отце и его возвращенье,

Также, чтоб в людях о нем утвердилася добрая слава».

Кончив, она привязала к ногам золотые подошвы,

Амброзиальные, всюду ее над водой и над твердым

Лоном земли беспредельныя легким носящие ветром;

После взяла боевое копье, заощренное медью,

Твердое, тяжкоогромное, им же во гневе сражает

Силы героев она, громоносного бога рожденье.

Бурно с вершины Олимпа в Итаку шагнула богиня.

Там на дворе, у порога дверей Одиссеева дома,

Стала она с медноострым копьем, облеченная в образ

Гостя, тафийцев властителя, Ментеса; собранных вместе

Всех женихов, многобуйных мужей, там богиня узрела;

В кости играя, сидели они перед входом на кожах

Ими убитых быков; а глашатаи, стол учреждая,

Вместе с рабами проворными бегали: те наливали

Воду с вином в пировые кратеры; а те, ноздреватой

Губкой омывши столы, их сдвигали и, разного мяса

Много нарезав, его разносили. Богиню Афину

Прежде других Телемах богоравный увидел. Прискорбен

Сердцем, в кругу женихов он сидел, об одном помышляя:

Где благородный отец и как, возвратяся в отчизну,

Хищников он по всему своему разгоняет жилищу,

Власть восприимет и будет опять у себя господином.

В мыслях таких с женихами сидя, он увидел Афину;

Тотчас он встал и ко входу поспешно пошел, негодуя

В сердце, что странник был ждать принужден за порогом; приближась,

Взял он за правую руку пришельца, копье его принял,

Голос потом свой возвысил и бросил крылатое слово:

«Радуйся, странник; войди к нам; радушно тебя угостим мы;

Нужду ж свою нам объявишь, насытившись нашею пищей».

Кончив, пошел впереди он, за ним Афинея Паллада.

С нею вступя в пировую палату, к колонне высокой

Прямо с копьем подошел он и спрятал его там в поставе

Гладкообтесанном, где запираемы в прежнее время

Копья царя Одиссея, в бедах постоянного, были,

К креслам богатым, искусной работы, подведши Афину,

Сесть в них ее пригласил он, покрыв наперед их узорной

Тканью; для ног же была там скамейка; потом он поставил

Стул резной для себя в отдаленье от прочих, чтоб гостю

Шум веселящейся буйно толпы не испортил обеда,

Также, чтоб втайне его расспросить об отце отдаленном.

Тут принесла на лохани серебряной руки умыть им

Полный студеной воды золотой рукомойник рабыня,

Гладкий потом пододвинула стол; на него положила

Хлеб домовитая ключница с разным съестным, из запаса

Выданным ею охотно; на блюдах, подняв их высоко,

Мяса различного крайчий принес и, его предложив им,

Кубки златые на браном столе перед ними поставил;

Начал глашатай смотреть, чтоб вином наполнялися чаще

Кубки. Вошли женихи, многобуйные мужи, и сели

Чином на креслах и стульях; глашатаи подали воду

Руки умыть им; невольницы хлеб принесли им в корзинах;

Отроки светлым напитком до края им налили чаши.

Подняли руки они к приготовленной пище; когда же

Был удовольствован голод их лакомой пищей, вошло им

В сердце иное – желание сладкого пенья и пляски:

Пиру они украшенье; и звонкую цитру глашатай

Фемию подал, певцу, перед ними во всякое время

Петь принужденному; в струны ударив, прекрасно запел он.

Тут осторожно сказал Телемах светлоокой Афине,

Голову к ней приклонив, чтоб его не слыхали другие:

«Милый мой гость, не сердись на меня за мою откровенность;

Здесь веселятся; у них на уме лишь музыка да пенье;

Это легко: пожирают чужое без платы, богатство

Мужа, которого белые кости, быть может, иль дождик

Где-нибудь мочит на бреге, иль волны по взморью катают.

Если б он вдруг перед ними явился в Итаке, то все бы,

Вместо того чтоб копить и одежды и золото, стали

Только о том лишь молиться, чтоб были их ноги быстрее.

Но погиб он, постигнутый гневной судьбой, и отрады

Нет нам, хотя и приходят порой от людей земнородных

Вести, что он возвратится, – ему уж возврата не будет.

Ты же теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая:

Кто ты? Какого ты племени? Где ты живешь? Кто отец твой?

Кто твоя мать? На каком корабле и какою дорогой

Прибыл в Итаку и кто у тебя корабельщики? В край наш

(Это, конечно, я знаю и сам) не пешком же пришел ты.

Также скажи откровенно, чтоб мог я всю истину ведать:

В первый ли раз посетил ты Итаку иль здесь уж бывалый

Гость Одиссеев? В те дни иноземцев сбиралося много

В нашем доме: с людьми обхожденье любил мой родитель».

Дочь светлоокая Зевса Афина ему отвечала:

«Все откровенно тебе расскажу; я царя Анхиала

Мудрого сын, именуюся Ментесом, правлю народом

Веслолюбивых тафийцев; и ныне корабль мой в Итаку

Вместе с моими людьми я привел, путешествуя темным

Морем к народам иного языка; хочу я в Темесе

Меди добыть, на нее обменявшись блестящим железом;

Свой же корабль я поставил под склоном Нейона лесистым

На поле, в пристани Ретре, далеко от города. Наши

Предки издавна гостями друг другу считаются; это,

Может быть, слышишь нередко и сам ты, когда посещаешь

Деда героя Лаэрта… а он, говорят, уж не ходит

Более в город, но в поле далеко живет, удрученный

Горем, с старушкой служанкой, которая, старца покоя,

Пищей его подкрепляет, когда устает он, влачася

По полю взад и вперед посреди своего винограда.

Я же у вас оттого, что сказали мне, будто отец твой

Дома… но видно, что боги его на пути задержали:

Ибо не умер еще на земле Одиссей благородный;

Где-нибудь, бездной морской окруженный, на волнообъятом

Острове заперт живой он иль, может быть, страждет в неволе

Хищников диких, насильственно им овладевших. Но слушай

То, что тебе предскажу я, что мне всемогущие боги

В сердце вложили, чему неминуемо сбыться, как сам я

Верю, хотя не пророк и по птицам гадать неискусен.

Будет недолго он с милой отчизной в разлуке, хотя бы

Связан железными узами был; но домой возвратиться

Верное средство отыщет: на вымыслы он хитроумен.

Ты же теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая:

Подлинно ль вижу в тебе Одиссеева сына? Ты чудно

С ним головой и глазами прекрасными сходен; еще я

Помню его; в старину мы друг с другом видалися часто;

Было то прежде отплытия в Трою, куда из ахеян

Лучшие с ним в крутобоких своих кораблях устремились.

С той же поры ни со мной он, ни я с ним нигде не встречались».

«Добрый мой гость, – отвечал рассудительный сын Одиссеев, –

Все расскажу откровенно, чтоб мог ты всю истину ведать.

Мать уверяет, что сын я ему, но сам я не знаю:

Ведать о том, кто отец наш, наверное нам невозможно.

Лучше б, однако, желал я, чтоб мне не такой злополучный

Муж был отцом; во владеньях своих он до старости б поздней

Дожил. Но если уж ты вопрошаешь, то он, из живущих

Самый несчастливый ныне, отец мне, как думают люди».

Дочь светлоокая Зевса Афина ему отвечала:

«Видно, угодно бессмертным, чтоб был не без славы в грядущем

Дом твой, когда Пенелопе такого, как ты, даровали

Сына. Теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая,

Что здесь у вас происходит? Какое собранье? Даешь ли

Праздник иль свадьбу пируешь? Не складочный пир здесь, конечно.

Кажется только, что гости твои необузданно в вашем

Доме бесчинствуют: всякий порядочный в обществе с ними

Быть устыдится, позорное их поведение видя».

«Добрый мой гость, – отвечал рассудительный сын Одиссеев, –

Если ты ведать желаешь, то все расскажу откровенно.

Некогда полон богатства был дом наш; он был уважаем

Всеми в то время, как здесь неотлучно тот муж находился.

Ныне ж иначе решили враждебные боги, покрывши

Участь его неприступною тьмою для целого света;

Менее стал бы о нем я крушиться, когда бы он умер:

Если б в троянской земле меж товарищей бранных погиб он

Иль у друзей на руках, перенесши войну, здесь скончался,

Холм гробовой бы над ним был насыпан ахейским народом,

Сыну б великую славу на все времена он оставил… Ныне же

Гарпии взяли его, и безвестно пропал он,

Светом забытый, безгробный, одно сокрушенье и вопли

Сыну в наследство оставив. Но я не о нем лишь едином

Плачу; другое великое горе мне боги послали:

Все, кто на разных у нас островах знамениты и сильны,

Первые люди Дулихия, Зама, лесного Закинфа,

Первые люди Итаки утесистой мать Пенелопу

Нудят упорно ко браку и наше имение грабят;

Мать же ни в брак ненавистный не хочет вступить, ни от брака

Средств не имеет спастись; а они пожирают нещадно

Наше добро и меня самого напоследок погубят».

С гневом великим ему отвечала богиня Афина:

«Горе! Я вижу, сколь ныне тебе твой отец отдаленный

Нужен, чтоб сильной рукой с женихами бесстыдными сладить.

О, когда б он в те двери вступил, возвратяся внезапно,

В шлеме, щитом покровенный, в руке два копья медноострых!..

Так впервые увидел его я в то время, когда он

В доме у нас веселился вином, посетивши в Эфире

Ила, Мермерова сына (и той стороны отдаленной

Царь Одиссей достигал на своем корабле быстроходном;

Яда, смертельного людям, искал он, дабы напоить им

Стрелы свои, заощренные медью; но Ил отказался

Дать ему яда, всезрящих богов раздражить опасаясь;

Мой же отец им его наделил по великой с ним дружбе).

Если бы в виде таком Одиссей женихам вдруг явился,

Сделался б брак им, судьбой неизбежной постигнутым, горек.

Но – того мы, конечно, не ведаем – в лоне бессмертных

Скрыто: назначено ль свыше ему, возвратись, истребить их

В этом жилище иль нет. Мы размыслим теперь совокупно,

Как бы тебе самому от грабителей дом свой очистить.

Слушай же то, что скажу, и заметь про себя, что услышишь:

Завтра, созвав на совет благородных ахеян, пред ними

Все объяви ты, в свидетели правды призвавши бессмертных;

После потребуй, чтоб все женихи по домам разошлися;

Матери ж, если супружество сердцу ее не противно,

Ты предложи, чтоб к отцу многосильному в дом возвратилась,

Где, приготовив все нужное к браку, богатым приданым

Милую дочь, как прилично то сану, ее наделит он.

Также усердно советую, если совет мой ты примешь:

Прочный корабль с двадцатью снарядивши гребцами, отправься

Сам за своим отдаленным отцом, чтоб проведать, какая

В людях молва про него, иль услышать о нем прорицанье

Оссы, всегда повторяющей людям Зевесово слово.

Пилос сперва посетив, ты узнай, что божественный Нестор

Скажет; потом Менелая найди златовласого в Спарте;

Прибыл домой он последний из всех меднолатных ахеян.

Если услышишь, что жив твой родитель, что он возвратится,

Жди его год, терпеливо снося притесненья; когда же

Скажет молва, что погиб он, что нет уж его меж живыми,

То, незамедленно в милую землю отцов возвратяся,

В честь ему холм гробовой здесь насыпь и обычную пышно

Тризну по нем соверши; Пенелопу ж склони на замужество.

После, когда надлежащим порядком все дело устроишь,

Твердо решившись, умом осмотрительным выдумай средство,

Как бы тебе женихов, захвативших насильственно дом ваш,

В нем погубить иль обманом, иль явного силой; тебе же

Быть уж ребенком нельзя, ты из детского возраста вышел;

Знаешь, какою божественный отрок Орест перед целым

Светом украсился честью, отмстивши Эгисту, которым

Был умерщвлен злоковарно его многославный родитель?

Так и тебе, мой возлюбленный друг, столь прекрасно созревший,

Должно быть твердым, чтоб имя твое и потомки хвалили.

Время, однако, уж мне возвратиться на быстрый корабль мой

К спутникам, ждущим, конечно, меня с нетерпеньем и скукой.

Ты ж о себе позаботься, уваживши то, что сказал я».

«Милый мой гость, – отвечал рассудительный сын Одиссеев, –

Пользы желая моей, говоришь ты со мною, как с сыном

Добрый отец; я о том, что советовал ты, не забуду.

Но подожди же, хотя поторопишься в путь; здесь прохладной

Баней и члены и душу свою освежив, возвратишься

Ты на корабль, к удовольствию сердца богатый подарок

Взяв от меня, чтоб его мне на память беречь, как обычай

Есть меж людьми, чтоб, прощаяся, гости друг друга дарили».

Дочь светлоокая Зевса Афина ему отвечала:

«Нет! Не держи ты меня, тороплюсь я безмерно в дорогу;

Твой же подарок, обещанный мне так радушно тобою,

К вам возвратяся, приму и домой увезу благодарно,

В дар получив дорогое и сам дорогим отдаривши».

С сими словами Зевесова дочь светлоокая скрылась,

Быстрой невидимо птицею вдруг улетев. Поселила

Твердость и смелость она в Телемаховом сердце, живее

Вспомнить заставив его об отце; но проник он душою

Тайну и чувствовал страх, угадав, что беседовал с богом.

Тут к женихам он, божественный муж, подошел; перед ними

Пел знаменитый певец, и с глубоким вниманьем сидели

Молча они; о печальном ахеян из Трои возврате,

Некогда им учрежденном богиней Афиною, пел он.

В верхнем покое своем вдохновенное пенье услышав,

Вниз по ступеням высоким поспешно сошла Пенелопа,

Старца Икария дочь многоумная: вместе сошли с ней

Две из служанок ее; и она, божество меж женами,

В ту палату вступив, где ее женихи пировали,

Подле столба, потолок там высокий державшего, стала,

Щеки закрывши свои головным покрывалом блестящим;

Справа и слева почтительно стали служанки; царица

С плачем тогда обратила к певцу вдохновенному слово:

«Фемий, ты знаешь так много других, восхищающих душу

Песней, сложенных певцами во славу богов и героев;

Спой же из них, пред собранием сидя, одну; и в молчанье

Гости ей будут внимать за вином; но прерви начатую

Песню печальную; сердце в груди замирает, когда я

Слышу ее: мне из всех жесточайшее горе досталось;

Мужа такого лишась, я всечасно скорблю о погибшем,

Столь преисполнившем славой своей и Элладу и Аргос».

«Милая мать, – возразил рассудительный сын Одиссеев, –

Как же ты хочешь певцу запретить в удовольствие наше

То воспевать, что в его пробуждается сердце? Виновен

В том не певец, а виновен Зевес, посылающий свыше

Людям высокого духа по воле своей вдохновенье.

Нет, не препятствуй певцу о печальном возврате данаев

Петь – с похвалою великою люди той песне внимают,

Всякий раз ею, как новою, душу свою восхищая;

Ты же сама в ней найдешь не печаль, а печали усладу:

Был не один от богов осужден потерять день возврата

Царь Одиссей, и других знаменитых погибло немало.

Но удались: занимайся, как должно, порядком хозяйства,

Пряжей, тканьем; наблюдай, чтоб рабыни прилежны в работе

Были своей: говорить же не женское дело, а дело

Мужа, и ныне мое: у себя я один повелитель».

Так он сказал; изумяся, обратно пошла Пенелопа;

К сердцу слова многоумные сына приняв и в покое

Верхнем своем затворяся, в кругу приближенных служанок

Плакала горько она о своем Одиссее, покуда

Сладкого сна не свела ей на очи богиня Афина.

Тою порой женихи в потемневшей палате шумели,

Споря о том, кто из них с Пенелопою ложе разделит.

К ним обратяся, сказал рассудительный сын Одиссеев:

«Вы, женихи Пенелопы, надменные гордостью буйной,

Станем спокойно теперь веселиться: прервите ваш шумный

Спор; нам приличней вниманье склонить к песнопевцу, который,

Слух наш пленяя, богам вдохновеньем высоким подобен.

Завтра же утром вас всех приглашаю собраться на площадь.

Там всенародно в лицо вам скажу, чтоб очистили все вы

Дом мой; иные пиры учреждайте, свое, а не наше

Тратя на них и черед наблюдая в своих угощеньях.

Если ж находите вы, что для вас и приятней и легче

Всем одного разорять произвольно, без платы, – сожрите

Все; но на вас я богов призову; и Зевес не замедлит

Вас поразить за неправду: тогда неминуемо все вы,

Так же без платы, погибнете в доме, разграбленном вами».

Он замолчал. Женихи, закусивши с досадою губы,

Смелым его пораженные словом, ему удивлялись.

Но Антиной, сын Евпейтов, ему отвечал, возражая:

«Сами боги, конечно, тебя, Телемах, научили

Быть столь кичливым и дерзким в словах, и беда нам, когда ты

В волнообъятой Итаке, по воле Крониона, будешь

Нашим царем, уж имея на то по рожденью и право!»

Кротко ему отвечал рассудительный сын Одиссеев:

«Друг Антиной, не сердись на меня за мою откровенность:

Если б владычество дал мне Зевес, я охотно бы принял.

Или ты мыслишь, что царская доля всех хуже на свете?

Нет, конечно, царем быть не худо; богатство в царевом

Доме скопляется скоро, и сам он в чести у народа.

Но меж ахейцами волнообъятой Итаки найдется

Много достойнейших власти и старых и юных; меж ними

Вы изберите, когда уж не стало царя Одиссея.

В доме ж своем я один повелитель; здесь мне подобает

Власть над рабами, для нас Одиссеем добытыми в битвах».

Тут Евримах, сын Полибиев, так отвечал Телемаху:

«О Телемах, мы не знаем – то в лоне бессмертных сокрыто, –

Кто над ахейцами волнообъятой Итаки назначен

Царствовать; в доме ж своем ты, конечно, один повелитель;

Нет, не найдется, пока обитаема будет Итака,

Здесь никого, кто б дерзнул на твое посягнуть достоянье.

Но я желал бы узнать, мой любезный, о нынешнем госте.

Как его имя? Какую своим он отечеством славит Землю?

Какого он рода и племени? Где он родился?

С вестью ль к тебе о желанном возврате отца приходил он?

Иль посетил нас, по собственной нужде заехав в Итаку?

Вдруг он отсюда пропал, не дождавшись, чтоб с ним хоть немного

Мы ознакомились; был человек не простой он, конечно».

«Друг Евримах, – отвечал рассудительный сын Одиссеев, –

День свиданья с отцом навсегда мной утрачен; не буду

Более верить ни слухам о скором его возвращенье,

Ниже напрасным о нем прорицаньям, к которым, сзывая

В дом свой гадателей, мать прибегает. А нынешний гость наш

Был Одиссеевым гостем; он родом из Тафоса, Ментес,

Сын Анхиала, царя многоумного, правит народом

Веслолюбивых тафийцев». Но, так говоря, убежден был

В сердце своем Телемах, что богиню бессмертную видел.

Те ж, опять обратившися к пляске и сладкому пенью,

Начали снова шуметь в ожидании ночи; когда же

Черная ночь посреди их веселого шума настала,

Все разошлись по домам, чтоб предаться беспечно покою.

Скоро и сам Телемах в свой высокий чертог (на прекрасный

Двор обращен был лицом он с обширным пред окнами видом),

Всех проводивши, пошел, про себя размышляя о многом.

Факел зажженный неся, перед ним с осторожным усердьем

Шла Евриклея, разумная дочь Певсенорида Опса;

Куплена в летах цветущих Лаэртом она – заплатил он

Двадцать быков, и ее с благонравной своею супругой

В доме своем уважал наравне, и себе не позволил

Ложа коснуться ее, опасался ревности женской.

Факел неся, Евриклея вела Телемаха – за ним же

С детства ходила она и ему угождала усердней

Прочих невольниц. В богатую спальню она отворила

Двери; он сел на постелю и, тонкую снявши сорочку,

В руки старушки заботливой бросил ее; осторожно

В складки сложив и угладив, на гвоздь Евриклея сорочку

Подле кровати, искусно точеной, повесила; тихо

Вышла из спальни; серебряной ручкою дверь затворила;

Крепко задвижку ремнем затянула; потом удалилась.

Он же всю ночь на постеле, покрытой овчиною мягкой,

В сердце обдумывал путь, учрежденный богиней Афиной.

Песнь вторая

Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос;

Ложе покинул тогда и возлюбленный сын Одиссеев;

Платье надев, изощренный свой меч на плечо он повесил,

После, подошвы красивые к светлым ногам привязавши,

Вышел из спальни, лицом лучезарному богу подобный.

Звонкоголосых глашатаев царских созвав, повелел он

Кликнуть им клич, чтоб на площадь собрать густовласых ахеян;

Кликнули те; собралися на площадь другие; когда же

Все собралися они и собрание сделалось полным,

С медным в руке он копьем перед сонмом народным явился –

Был не один, две лихие за ним прибежали собаки.

Образ его несказанной красой озарила Афина,

Так что дивилися люди, его подходящего видя.

Старцы пред ним раздалися, и сел он на месте отцовом.

Первое слово тогда произнес благородный Египтий,

Старец, согбенный годами и в жизни изведавший много;

Сын же его Антифонт копьевержец с царем Одиссеем

В конеобильную Трою давно в корабле крутобоком

Поплыл; он был умерщвлен Полифемом свирепым в глубоком

Гроте, последний, похищенный им для вечерния пищи.

Три оставалися старцу: один, Еврином, с женихами

Буйствовал; два помогали отцу обрабатывать поле;

Но о погибшем не мог позабыть он; об нем он все плакал,

Все сокрушался; и так, сокрушенный, сказал он народу:

«Выслушать слово мое приглашаю вас, люди Итаки;

Мы на совет не сходились ни разу с тех пор, как отсюда

Царь Одиссей в быстроходных своих кораблях удалился.

Кто же нас собрал теперь? Кому в том внезапная нужда?

Юноша ли расцветающий? Муж ли, годами созрелый?

Слышал ли весть о идущей на нас неприятельской силе?

Хочет ли нас остеречь, наперед все подробно разведав?

Или о пользе народной какой предложить нам намерен?

Должен быть честный он гражданин; слава ему! Да поможет

Зевс помышлениям добрым его совершиться успешно».

Кончил. Словами его был обрадован сын Одиссеев;

Встать и к собранию речь обратить он немедля решился;

Выступил он пред людей, и ему, к ним идущему, в руку

Скипетр вложил Певсенеор, глашатай, разумный советник.

К старцу сперва обратяся, ему он сказал: «Благородный

Старец, он близко (и скоро его ты узнаешь), кем здесь вы

Собраны, – это я сам, и печаль мне великая ныне.

Я – не слыхал о идущей на нас неприятельской силе;

Вас остеречь не хочу, наперед все подробно разведав.

Также о пользах народных теперь предлагать не намерен.

Ныне о собственной, дом мой постигшей, беде говорю я.

Две мне напасти; одна: мной утрачен отец благородный,

Бывший над вами царем и всегда, как детей, вас любивший;

Более ж злая другая напасть, от которой весь дом наш

Скоро погибнет и все, что в нем есть, до конца истребится,

Та, что преследуют мать женихи неотступные, наших

Граждан знатнейших, собравшихся здесь, сыновья; им противно

Прямо в Икариев дом обратиться, чтоб их предложенье

Выслушал старец и дочь, наделенную щедро приданым,

Отдал по собственной воле тому, кто приятнее сердцу.

Нет; им удобней, вседневно врываяся в дом наш толпою,

Наших быков, и баранов, и коз откормленных резать,

Жрать до упаду и светлое наше вино беспощадно

Тратить. Наш дом разоряется, ибо уж нет в нем такого

Мужа, каков Одиссей, чтоб его от проклятья избавить.

Сами же мы беспомощны теперь, равномерно и после

Будем, достойные жалости, вовсе без всякой защиты.

Если бы сила была, то и сам я нашел бы управу;

Но нестерпимы обиды становятся; дом Одиссеев

Грабят бесстыдно. Ужель не тревожит вас совесть? По крайней

Мере, чужих устыдитесь людей и народов окружных,

Нам сопредельных, богов устрашитеся мщенья, чтоб гневом

Вас не постигли самих, негодуя на вашу неправду.

Я ж к олимпийскому Зевсу взываю, взываю к Фемиде,

Строгой богине, советы мужей учреждающей! Наше

Право признайте, друзья, и меня одного сокрушаться

Горем оставьте. Иль, может быть, мой благородный родитель

Чем оскорбил здесь умышленно меднообутых ахеян;

Может быть, то оскорбленье на мне вы умышленно мстите,

Грабить наш дом возбуждая других? Но желали бы лучше

Мы, чтоб и скот наш живой, и лежачий запас наш вы сами

Силою взяли; тогда бы для нас сохранилась надежда:

Мы бы дотоле по улицам стали скитаться, моля вас

Наше отдать нам, покуда не все бы нам отдано было;

Ныне ж вы сердце мое безнадежным терзаете горем».

Так он во гневе сказал и повергнул на землю свой скипетр;

Слезы из глаз устремились: народ состраданье проникло;

Все неподвижно-безмолвны сидели; никто не решился

Дерзостным словом ответствовать сыну царя Одиссея.

Но Антиной поднялся и воскликнул, ему возражая:

«Что ты сказал, Телемах, необузданный, гордоречивый?

Нас оскорбив, ты на нас и вину возложить замышляешь?

Нет, обвинять ты не нас, женихов, пред ахейским народом

Должен теперь, а свою хитроумную мать, Пенелопу.

Три совершилося года, уже наступил и четвертый

С тех пор, как, нами играя, она подает нам надежду

Всем, и каждому порознь себя обещает, и вести

Добрые шлет к нам, недоброе в сердце для нас замышляя.

Знайте, какую она вероломно придумала хитрость:

Стан превеликий в покоях поставя своих, начала там

Тонко-широкую ткань и, собравши нас всех, нам сказала:

«Юноши, ныне мои женихи, – поелику на свете

Нет Одиссея, – отложим наш брак до поры той, как будет

Кончен мой труд, чтоб начатая ткань не пропала мне даром;

Старцу Лаэрту покров гробовой приготовить хочу я

Прежде, чем будет он в руки навек усыпляющей смерти

Парками отдан, дабы не посмели ахейские жены

Мне попрекнуть, что богатый столь муж погребен без покрова».

Так нам сказала, и мы покорились ей мужеским сердцем.

Что же? День целый она за тканьем проводила, а ночью,

Факел зажегши, сама все натканное днем распускала.

Три года длился обман, и она убеждать нас умела;

Но когда обращеньем времен приведен был четвертый –

Всем нам одна из служительниц, знавшая тайну, открыла;

Сами тогда ж мы застали ее за распущенной тканью;

Так и была приневолена нехотя труд свой окончить.

Ты же нас слушай; тебе отвечаем, чтоб мог ты все ведать

Сам и чтоб ведали все равномерно с тобой и ахейцы:

Мать отошли, повелев ей немедля, на брак согласившись,

Выбрать меж нами того, кто отцу и самой ей угоден.

Если же долее будет играть сыновьями ахеян…

Разумом щедро ее одарила Афина; не только

В разных она рукодельях искусна, но также и много

Хитростей знает, неслыханных в древние дни и ахейским

Женам прекраснокудрявым неведомых; что ни Алкмене

Древней, ни Тиро, ни пышно-венчанной царевне Микене

В ум не входило, то ныне увертливый ум Пенелопы

Нам ко вреду изобрел; но ее изобретенья тщетны;

Знай, не престанем твой дом разорять мы до тех пор, покуда

Будет упорна она в помышленьях своих, ей богами

В сердце вложенных; конечно, самой ей в великую славу

То обратится, но ты истребленье богатства оплачешь;

Мы, говорю, не пойдем от тебя ни домой, ни в иное

Место, пока Пенелопа меж нами не выберет мужа».

«О Антиной, – отвечал рассудительный сын Одиссеев, –

Я не дерзну и помыслить о том, чтоб велеть удалиться

Той, кто меня родила и вскормила; отец мой далеко;

Жив ли, погиб ли, – не знаю; но трудно с Икарием будет

Мне расплатиться, когда Пенелопу отсюда насильно

Вышлю, – тогда я подвергнусь и гневу отца, и гоненью

Демона: страшных Эриний, свой дом покидая, накличет

Мать на меня, и стыдом пред людьми я покроюся вечным.

Нет, никогда не отважусь сказать ей подобного слова.

Вы же, когда хоть немного тревожит вас совесть, покиньте

Дом мой; иные пиры учреждайте, свое, а не наше

Тратя на них и черед наблюдая в своих угощеньях.

Если ж находите вы, что для вас и приятней и легче

Всем одного разорять произвольно, без платы, – сожрите

Все; но на вас я богов призову, и Зевес не замедлит

Вас поразить за неправду: тогда неминуемо все вы,

Так же без платы, погибнете в доме, разграбленном вами».

Так говорил Телемах. И внезапно Зевес громовержец

Свыше к нему двух орлов ниспослал от горы каменистой;

Оба сначала, как будто несомые ветром, летели

Рядом они, широко распустивши огромные крылья;

Но, налетев на средину собрания, полного шумом,

Начали быстро кружить с непрестанными взмахами крыльев;

Очи их, сверху на головы глядя, сверкали бедою;

Сами потом, расцарапав друг другу и груди и шеи,

Вправо умчались они, пролетев над собраньем и градом.

Все, изумленные, птиц провожали глазами, и каждый

Думал о том, что явление их предвещало в грядущем.

Выступил тут пред народ Алиферс, многоопытный старец,

Сын Масторов; из сверстников всех он один по полету

Птиц был искусен гадать и пророчил грядущее; полный

Мыслей благих, обратяся к согражданам, так им сказал он:

«Выслушать слово мое приглашаю вас, люди Итаки.

Прежде, однако, дабы женихов образумить, скажу я

Им, что беда неизбежная мчится на них, что недолго

Будет в разлуке с семейством своим Одиссей, что уже он

Где-нибудь близко таится, и смерть и погибель готовя

Всем им, что также и многим другим из живущих в Итаке

Горновозвышенной бедствие будет. Размыслим же, как бы

Вовремя нам обуздать их; но лучше, конечно, когда бы

Сами они усмирились; то ныне всего бы полезней

Было для них: не безопытно так говорю, но наверно

Зная, что будет; сбылось, утверждаю, и все, что ему я

Здесь предсказал перед тем, как пошли кораблями ахейцы

В Трою и с ними пошел Одиссей многоумный. По многих

Бедствиях (так говорил я) и спутников всех потерявши,

Всем незнакомый, в исходе двадцатого года в отчизну

Он возвратится. Мое предсказанье свершается ныне».

Кончил. Ему отвечал Евримах, сын Полибиев: «Лучше,

Старый рассказчик, домой возвратись и своим малолетним

Детям пророчествуй там, чтоб беды им какой не случилось.

В нашем же деле вернее тебя я пророк; мы довольно

Видим летающих на небе в светлых лучах Гелиоса

Птиц, но не все роковые. А царь Одиссей в отдаленном

Крае погиб. И тебе бы погибнуть с ним вместе! Тогда бы

Здесь ты не стал предсказаний таких вымышлять, возбуждая

Гнев в Телемахе, уже раздраженном, и, верно, надеясь

Что-нибудь в дар от него получить для себя и домашних.

Слушай, однако, – и то, что услышишь, исполнится верно, –

Если ты этого юношу с старым своим многознаньем

Будешь пустыми словами на гнев возбуждать, то, конечно,

Это в сугубое горе ему самому обратится;

Против нас всех он один ничего совершить не успеет.

Ты ж, безрассудный старик, навлечешь на себя наказанье,

Тяжкое сердцу: мы горько заставим тебя сокрушаться.

Ныне я боле полезный совет предложу Телемаху:

Матери пусть повелит он к Икарию в дом возвратиться,

Где, приготовив все нужное к браку, богатым приданым

Милую дочь, как прилично то сану ее, наделит он.

Иначе, думаю, мы, сыновья благородных ахеян,

Мучить ее не престанем своим сватовством. Никого здесь

Мы не боимся, ни полного звучных речей Телемаха,

Ниже пророчеств, которыми ты, говорун поседелый,

Всем докучаешь, – ты нам оттого ненавистней; а дом их

Весь разорим мы на наши пиры, и от нас воздаянья

Им не иметь никакого, пока на желаемый нами

Брак не решится она; ожидая вседневно, кто будет

Ею из нас наконец предпочтен, мы к другим обратиться

Медлим невестам, чтоб выбрать, как следует, жен между ними».

Кротко ему отвечал рассудительный сын Одиссеев:

«О Евримах и вы все, женихи знаменитые, боле

Вас убеждать не хочу и вперед не скажу вам ни слова;

Боги все ведают, все благородным ахейцам известно.

Вы же мне прочный корабль с двадцатью приобыкшими быстро

По морю плавать гребцами теперь снарядите: хочу я

Спарту и Пилос песчаный сперва посетить, чтоб проведать,

Есть ли там слухи какие о милом отце и какая

В людях молва про него, иль услышать о нем прорицанье

Оссы, всегда повторяющей людям Зевесово слово.

Если узнаю, что жив он, что он возвратится, то буду

Ждать его год, терпеливо снося притесненья; когда же

Скажет молва, что погиб он, что нет уж его меж живыми,

То, незамедленно в милую землю отцов возвратяся,

В честь ему холм гробовой здесь насыплю и должную пышно

Тризну по нем совершу; Пенелопу ж склоню на замужство».

Кончив, он сел и умолкнул. Тогда поднялся неизменный

Спутник и друг Одиссея, царя беспорочного, Ментор.

Вверил ему Одиссей при отплытии дом, быть покорным

Старцу Лаэрту и все сберегать повелевши. И полный

Мыслей благих, обратяся к согражданам, так им сказал он:

«Выслушать слово мое приглашаю вас, люди Итаки;

Кротким, благим и приветливым быть уж вперед ни единый

Царь скиптроносный не должен, но, правду из сердца изгнавши,

Каждый пускай притесняет людей, беззаконствуя смело,

Если могли вы забыть Одиссея, который был нашим

Добрым царем и народ свой любил, как отец благодушный.

Нужды мне нет обвинять женихов необузданно-дерзких

В том, что они, самовластвуя здесь, замышляют худое.

Сами своею играют они головой, разоряя

Дом Одиссея, которого, мыслят, уж мы не увидим.

Вас же, граждане Итаки, хочу пристыдить: здесь собравшись,

Вы равнодушно сидите и слова не скажете против

Малой толпы женихов, хоть самих вас число и большое».

Сын Евеноров тогда, Леокрит, негодуя, воскликнул:

«Что ты сказал, безрассудный, зломышленный Ментор? Смирить нас

Гражданам ты предлагаешь; но сладить им с нами, которых

Также немало, на пиршестве трудно. Хотя бы внезапно

Сам Одиссей твой, Итаки властитель, явился и силой

Нас, женихов благородных, в его веселящихся доме,

Выгнать оттуда замыслил, его возвращенье в отчизну

Было б жене, тосковавшей так долго по нем, не на радость:

Злая погибель его бы постигла, когда бы нас многих

Вздумал один одолеть он; неумное слово сказал ты.

Вы ж разойдитеся, люди, и каждый займися домашним

Делом. А Ментор пускай и мудрец Алиферс, Одиссею

Верность свою сохранившие, в путь снарядят Телемаха;

Долго, однако, я думаю, здесь просидит он, сбирая

Вести; пути же ему своего совершить не удастся».

Так он сказав, распустил самовольно собранье народа.

Все, удалясь, по своим разошлися домам; женихи же

В дом Одиссея, царя благородного, вновь возвратились.

Но Телемах одиноко пошел на песчаное взморье.

Руки соленою влагой умыв, возгласил он к Афине:

«Ты, посетившая дом мой вчера и в туманное море

Плыть повелевшая мне, чтоб разведал я, странствуя, нет ли

Слухов о милом отце и его возвращенье, богиня,

Мне помоги благосклонно; ахейцы мой путь затрудняют;

Паче ж других женихи многосильные, полные злобы».

Так говорил он, молясь, и пред ним во мгновение ока,

Сходная с Ментором видом и речью, предстала Афина.

Голос возвысив, богиня крылатое бросила слово:

«Смел, Телемах, и разумен ты будешь, когда обладаешь

Тою великою силой, с какою и словом и делом

Всё твой отец, что хотел, совершал; и достигнешь желанной

Цели, свой путь беспрепятственно кончив; когда ж не прямой ты

Сын Одиссеев, не сын Пенелопин прямой, то надежды

Нет, чтоб успешно ты мог совершить предприятое дело.

Редко бывают подобны отцам сыновья; все большею

Частию хуже отцов и немногие лучше. Но будешь

Ты, Телемах, и разумен и смел, поелику не вовсе

Ты Одиссеевой силы великой лишен; и надежда

Есть для тебя, что успешно свершишь предприятое дело.

Пусть женихи, беззаконствуя, зло замышляют – оставь их;

Горе безумным! Они в слепоте, незнакомые с правдой,

Смерти своей не предвидят, ни черной судьбы, ежедневно

К ним подступающей ближе и ближе, чтоб вдруг, погубить их.

Ты же свое предпринять путешествие можешь немедля;

Будучи другом твоим по отцу твоему, снаряжу я

Быстрый корабль для тебя и последую сам за тобою.

Но возвратися теперь к женихам; а тебе на дорогу

Пусть приготовят съестное, пускай им наполнят сосуды;

Пусть и в амфоры вина нацедят и муки, мореходца

Снеди питательной, в кожаных, плотных мехах приготовят.

Тою порой я гребцов наберу; кораблей же в Итаке,

Морем объятой, немало и новых и старых; меж ними

Лучший я выберу сам; и немедленно будет он нами

В путь изготовлен, и спустим его на священное море».

Так говорила Афина, Зевесова дочь, Телемаху.

Голос богини услышав, он берег немедля покинул.

В дом возвратяся с печалию милого сердца, нашел он

Там женихов многосильных: одни обдирали в покоях

Коз, а другие, зарезав свиней, на дворе их палили.

С колкой усмешкой к нему подошел Антиной и, насильно

За руку взявши его и назвавши по имени, молвил:

«Юноша вспыльчивый, злой говорун, Телемах, не заботься

Боле о том, чтоб вредить нам иль словом, иль делом, а лучше

Дружески с нами без всяких забот веселись, как бывало.

Волю ж твою не замедлят ахейцы исполнить: получишь

Ты и корабль, и отборных гребцов, чтоб скорее достигнуть

В Пилос, любезный богам, и узнать об отце отдаленном».

Кротко ему отвечал рассудительный сын Одиссеев:

«Нет, Антиной, неприлично мне с вами, надменными, вместе

Против желанья сидеть за столом, веселясь беззаботно;

Будьте довольны и тем, что имущество лучшее наше

Вы, женихи, разорили, покуда я был малолетен.

Ныне ж, когда, возмужав и советников слушая умных,

Все я узнал и когда уж во мне пробудилася бодрость,

Я попытаюсь на шею вам Парк неизбежных накликать,

Так ли, иначе ли, съездив ли в Пилос иль здесь отыскавши

Средство. Я еду – и путь мой напрасен не будет, хотя я

Еду попутчиком, ибо (так было устроено вами)

Здесь мне иметь своего корабля и гребцов невозможно».

Так он сказал и свою из руки Антиноевой руку

Вырвал. Меж тем женихи, изобильный обед учреждая,

Многими колкими сердце его оскорбляли речами.

Так говорили одни из ругателей дерзко-надменных:

«Нас Телемах погубить не на шутку замыслил; быть может,

Многих он в помощь себе приведет из песчаного Пилоса, многих

Также из Спарты; о том он, мы видим, заботится сильно.

Может случиться и то, что богатую землю Эфиру

Он посетит, чтоб, добывши там яду, смертельного людям,

Здесь отравить им кратеры и разом нас всех уничтожить».

«Но, – отвечали другие насмешливо первым, – кто знает!

Может случиться легко, что и сам, как отец, он погибнет,

Долго бродив по морям далеко от друзей и домашних.

Тем он, конечно, и нас озаботит: тогда нам придется

Всё разделить меж собой их имущество; дом же уступим

Мы Пенелопе и мужу, избранному ею меж нами».

Так женихи. Телемах же пошел в кладовую отцову,

Зданье пространное; злата и меди там кучи лежали;

Много там платья в ларях и душистого масла хранилось;

Куфы из глины с вином многолетним и сладким стояли

Рядом у стен, заключая божественно-чистый напиток

В недре глубоком, на случай, когда Одиссей возвратится

В дом, претерпевши тяжелых скорбей и превратностей много.

Двери двустворные, дважды замкнутые, в ту кладовую

Входом служили; почтенная ключница денно и нощно

Там с многоопытным, зорким усердьем в порядке держала

Все Евриклея, разумная дочь Певсенорида Опса.

В ту кладовую позвав Евриклею, сказал Телемах ей:

«Няня, амфоры наполни вином благовонным, вкуснейшим

После того дорогого, которое здесь бережешь ты,

Помня о нем, о несчастном, и все уповая, что в дом свой

Царь Одиссей возвратится, и смерти и Парк избежавши.

Им ты двенадцать наполни амфор и амфоры закупорь;

Так же и кожаных, плотных мехов приготовь, оржаною

Полных мукой; и чтоб в каждом из них заключалося двадцать

Мер; но об этом ты ведай одна; собери все припасы

В кучу; за ними приду ввечеру я, в то время, когда уж

В верхний покой свой уйдет Пенелопа, о сне помышляя.

Спарту и Пилос песчаный хочу посетить, чтоб проведать,

Нет ли там слухов о милом отце и его возвращенье». Кончил.

Ему Евриклея, усердная няня, заплакав,

С громким рыданьем крылатое бросила слово: «Зачем ты,

Милое наше дитя, отворяешь таким помышленьям

Сердце? Зачем в отдаленную, чуждую землю стремишься

Ты, утешение наше единое? Твой уж родитель

Встретил конец меж народов враждебных от дома далеко;

Здесь же, покуда ты странствовать будешь, коварно устроят

Ков, чтоб известь и тебя, и твое все богатство разделят.

Лучше останься у нас при своем; ни малейшей нет нужды

В страшное море тебе на беды и на бури пускаться».

Ей отвечая, сказал рассудительный сын Одиссеев:

«Няня, мой друг, не тревожься; не мимо богов я решился

В путь, но клянись мне, что мать от тебя ни о чем не узнает

Прежде, пока не свершится одиннадцать дней иль двенадцать,

Или покуда не спросит сама обо мне, иль другой кто

Тайны не скажет, – боюсь, чтоб от плача у ней не поблекла

Свежесть лица». Евриклея богами великими стала

Клясться; когда ж поклялася и клятву свою совершила,

Тотчас она, благовонным вином все амфоры наливши,

Кожаных плотных мехов приготовила, полных мукою.

Он же, домой возвратившися, там с женихами остался.

Умная мысль родилася тут в сердце Паллады Афины:

Вид Телемаха принявши, она обежала весь город;

К каждому встречному ласково речь обращая, собраться

Всех пригласила она ввечеру на корабль быстроходный.

После, пришед к Ноемону, разумного Фрония сыну,

Дать ей просила корабль – Ноемон согласился охотно.

Солнце тем временем село, и все потемнели дороги.

Легкий корабль на соленую влагу спустив и запасы,

Нужные каждому прочному судну, собравши, на самом

Выходе в море из бухты его поместила богиня.

Люди сошлися, и в каждом она возбудила отважность.

Новая мысль родилася тут в сердце Паллады Афины:

В дом Одиссея, царя благородного, вшедши, богиня

Сладкий сон на пирующих там женихов навела, помутила

Мысли у пьющих и вырвала кубки из рук их; влеченью

Сна уступивши, они по домам разошлись и недолго

Ждали его, не замедлил он пасть на усталые вежды.

Тут светлоокая Зевсова дочь Телемаху сказала,

Вызвав его из устроенной пышно палаты столовой,

Сходная с Ментором видом и речью: «Пора, Телемах, нам;

Все собралися уж светлообутые спутники наши;

Сидя у весел, они ожидают тебя с нетерпеньем;

Время идти; не годится нам доле откладывать путь свой».

Кончив, Паллада Афина пошла впереди Телемаха

Быстрым шагом; поспешно пошел Телемах за богиней.

К морю и к ждавшему их кораблю подошедши, они там

Спутников густокудрявых нашли у песчаного брега.

К ним обратилась тогда Телемахова сила святая:

«Братья, принесть поспешим путевые запасы; они уж

Все приготовлены в доме, и мать ни о чем не слыхала;

Также ничто и рабыням не сказано; тайну одна лишь

Знает». И быстро пошел впереди он; за ним все другие.

Взявши запасы, они их на прочно устроенном судне

Склали, как то повелел им возлюбленный сын Одиссеев.

Скоро и сам он вступил на корабль за богиней Афиной;

Подле кормы корабельной она поместилась; с ней рядом

Сел Телемах, и гребцы, отвязавши поспешно канаты,

Также взошли на корабль и сели на лавках у весел.

Тут светлоокая Зевсова дочь даровала им ветер попутный,

Свежий повеял Зефир, ошумляющий темное море.

Бодрых гребцов возбуждая, велел Телемах им скорее

Снасти устроить; ему повинуясь, сосновую мачту

Подняли разом они и, глубоко в гнездо водрузивши,

В нем утвердили ее, а с боков натянули веревки;

Белый потом привязали ремнями плетеными парус;

Ветром наполнившись, он поднялся, и пурпурные волны

Звучно под килем потекшего в них корабля зашумели;

Он же бежал по волнам, разгребая себе в них дорогу.

Тут корабельщики, черное быстрое судно устроив,

Чаши наполнили сладким вином и, молясь, сотворили

Должное вечнорожденным, бессмертным богам возлиянье,

Паче ж других светлоокой богине, великой Палладе.

Судно всю ночь и все утро спокойно свой путь совершало.